СОДЕРЖАНИЕ

Возвращение Иерусалима. 1227-1228 гг.

Фридрих фон Раумер. Борьба Фридриха II с Григорием IX, перед походом императора в Палестину. (1227-1228 гг. (в 1857 г.)

Матвей Парижский. Поход императора Фридриха II в Палестину. 1228-1229 гг. (в 1259 г.)

Матвей Парижский. Монголы и завоевание Иерусалима хорезмийцами. 1244 г. (в 1259 г.)

Возвращение Иерусалима
1227-1228 гг.

Фридрих фон Раумер
БОРЬБА ФРИДРИХА II С ГРИГОРИЕМ IX, ПЕРЕД ПОХОДОМ ИМПЕРАТОРА В ПАЛЕСТИНУ
1227-1228 гг. (в 1857 г.)

ФРИДРИХ ФОН РАУМЕР (FRIEDRICH FON RAUMER. родился в 1781 г.). Это один из замечательных немецких историков. Сын агронома, Раумер родился близ Дессау. Окончив курс юридических наук в Галле, он вступил на судебное поприще и до 1811 г. занимался службой. Тогда же Раумер успел составить себе литературное имя следующими трудами: «Seen Dialoge Qber Krieg und Handel» (Berl., 1806); «Das Brittische Besteuerungssystem» (Berl., 1810 и др.). Две работы — «Речь Эсхина и Демосфена о венце» (Berl., 1811) и «Генеалогические таблицы арабов и турок» (Heidelb., 1811) — доставили ему кафедру в Бреславском университете. Новые труды — «Handbuch merkwurdiger Stellen aus den lateinschen Geschichtschreibern Mittelalters» (Bresl., 1813), то есть «Ручная книга замечательных мест из латинских средневековых историков», где Раумер издал в латинском подлиннике небольшие отрывки из исторических писателей Средних веков до конца XIII в.; и «Herbstreise nach Venedig» (Berl., 1816, 2 vol.) — сделали Рауме-pa профессором политической экономии и истории в Берлинском университете, где он и читал лекции до 1861 г. Там же Раумер написал свой очередной труд, который принес ему славу — «История Гогенштауфенов и их времени», изданный в Лейпциге в 6 томах в 1823-1825 гг.; третье и последнее издание: Berl., 1857. Первая книга первого тома посвящена исключительно Востоку — от разделения Феодосием империи, 395 г., до смерти Готфрида Бульонского, 1100 г. Вторая книга делает подробный обзор истории

Германии в первой половине XI в. до Второго крестового похода Конрада III, 1146 г. Наконец, в третьей книге изложена история Палестины — от Готфрида Бульонского до конца Второго крестового похода и смерти Конрада III, 1152 г. Второй том посвящен истории Германии — от вступления Фридриха I Барбароссы до смерти его сына Филиппа I (1152-1209 гг.). Третий том продолжает историю Германии, прерывая правление Фридриха II нападением татаро-монголов (1209-1241 гг.). Четвертый том заканчивает историю Германии при последних Гогенштауфенах; автор останавливается на казни Конрадина и смерти Людовика IX Святого (1241-1270 гг.). Пятый и шестой тома составляют самую важную часть всего труда, где автор весьма обстоятельно излагает государственность Германии в XII и XIII вв., ее экономические условия, интеллектуальное развитие, образ жизни и нравы, наконец рассказывает о положении церковного общества, его отношении к мирянам, о монастырях и т.д.

К другим замечательным трудам относятся: «Geschichte Europas seit dem Ende des XV Jahrh», 1832-1850. Band. I—IX; «Briefe aus Paris und Frankreich» (Leipz.,1830, 2 vol.); «Vorlesungen uber die alte Geschichte» (Leipz., 1847., 2 vol.); «Die Vereinigten Staaten von Nordamerica», 1845., 2 vol.; «Briefe aus Frankfurt und Paris» (Berl., 1849, 2 vol.). Последний труд автора находится в зависимости от той политической позиции, которую он занимал во время последней революции в Германии, когда Берлин избрал его членом во Франкфуртский парламент, а Иоанн, викарий империи, отправил его в Париж послом от Германского сейма.

Император Фридрих II Гогенштауфен, женившись на Иоланте, дочери и наследнице иерусалимского короля Иоанна Бриеннского, обязался еще в 1225 г. договором в Санжермано с Папой Гонорием III предпринять Крестовый поход в Палестину не позже августа 1227 г. 18 марта в 1227 г. скончался Гонорий III, а место его занял 80-летний, но энергичный племянник Иннокентия III, кардинал Гуголино, принявший имя Григория IX. Фридрих II действительно начал делать все приготовления к отъезду, но, встретив в обществе большое равнодушие, с трудам собрал деньги и людей, однако при всем том сел на корабль и отправился в Палестину. Необыкновенно жаркое лето причинило императору болезнь, и после 3 дней плавания он возвратился назад в Пуццеоли, где намеревался ваннами подкрепить свое здоровье. Между тем собранное им войско рассеялось, и главная статья Санжерманского договора должна была остаться неисполненной.

Когда Папа Григорий IX, находившийся в то время (сентябрь 1226 г.) в своем поместье Ананьи, получил известие о внезапном возвращении Фридриха II в Южную Италию, он не мог сдержать своего гнева и досады, и в силу Санжерманского договора отлучил императора от церкви 29 сентября 1227 г. Для оправдания такого решительного поступка он изложил подробно в окружном послании те отношения, в которых находился папский двор к Фридриху.

«Судно св. Петра, — писал Папа, — плывет по необъятному морю, или, лучше сказать, оно брошено на произвол всякой непогоды. Буря и волны одолевают его с такой силой, что гребцы и кормчий, обливаемые потоком дождя, едва переводят дыхание, едва могут избегнуть Харибды, едва уходят от Сциллы. Случится ли судну с попутным ветром на всех парусах торопиться в гавань, как налетает шквал в противоположном направлении, и волны, кружась, отбрасывают его снова в море. Но вода только заливает его, а не топит: ибо Господь, поселившийся на этом судне и пробужденный криками своих учеников, изгоняет злых духов, начинает повелевать морем и ветрами, и наступает тишина. Главным образом это судно одолевается бурями четырех родов: первая буря та, что вероломная шайка язычников стремится удержать в своей власти землю, орошенную кровью Христа; далее, ярость тиранов стремится к уничтожению свободы церкви; безумие еретиков хочет разодрать нераздельные ризы Спасителя; наконец, коварные козни лжебратьев поражают и наносят раны сердцу верующих, и церковь в то время, когда она думает вскормить на груди своей сына (Папа намекает прямо на Фридриха II, воспитанника Иннокентия III), готовит себе огнь, змиев или василисков*, которые ищут своим ядовитым укусом истребить все на свете. Чтобы умертвить чудовище подобного рода, уничтожить силу врагов и укротить ярость волн, Римская церковь отдаляет ныне из недр своих императора Фридриха; она его приняла из утробы матери, вскормила своей грудью, носила на руках своих, исторгнула из рук тех, которые посягали на его душу, с чрезвычайными усилиями и пожертвованиями вырастила его и возвела в королевское достоинство (в Неаполе), а потом поставила на вершине императорского величия: и все это церковь сделала в надежде найти в нем посох защиты и опоры в преклонном возрасте. Но Фридрих заплатил церкви такой неблагодарностью!

______________________

* Regulos, перевод с греч. βαζιλιζχoς; Папа прибегнул к игре слов: василиск, то есть змей, и уменьшительное от βαζιλευς, царек; говоря так, Папа опять подразумевал Фридриха II.

______________________

Без разрешения Папы, без его согласия он сам по собственному побуждению принял в Германии крест, и когда Гонорий (III) пригласил его венчаться императорской короной, в противность прежнему обычаю, по которому короли обыкновенно сами просили Папу о том через знатное посольство, Фридрих повторил свой обет и даже настаивал на том, чтобы и он, и все пилигримы были отлучены от церкви, если не предпримут в условленный срок похода. Но он три раза находил предлоги к отсрочке предприятия, и Гонорий три раза, вместо того, чтобы отлучить его, соглашался на промедление за новые обещания и новые клятвы. К нему питала доверие церковь; ему доверяли пилигримы, стекавшиеся радостно и большими толпами в Брун-дизий. Но они не нашли там обещанных приготовлений, ни съестных припасов или прочего необходимого для похода; а так как император противозаконно отложил отплытие на самое жаркое время, то вследствие того появились болезни, похитившие самых лучших бойцов. Наконец, когда было упущено время, Фридрих отправился в поход, но через несколько дней возвратился, забыв при этом свои обеты, клятвы, наказание и само дело Христа, и предался обычным увеселениям в своем государстве. Так пало великое предприятие, так обманулся цвет верующих в своих надеждах; но мир не был обманут ничтожными и пустыми предлогами, за которыми укрывался император.

Нам больно то, что вскормленник церкви, возвеличенный ею сын, столь презренным образом погрузился в бездну стыда и срама, без войны и борьбы с неприятелем; а судьба несчастных пилигримов и заброшенной Святой земли лежит еще более у нас на сердце. Итак, чтобы не уподобиться немым псам и не дать мысли, что мы людей чтим более Бога, мы произнесли отлучение над императором. Впрочем, уповая на милосердие Божие, которое никому не желает погибели, мы надеемся, что это спасительное средство откроет ему духовные очи. Принеся покаяние, он, возлюбленный нами с первых дней своей юности, легко найдет у нас прощение: но в случае упорства его ожидают тягчайшие наказания, чтобы он понял, что заповедь Господня стоит выше произвола императора»...

Еще до получения этого послания Фридрих II отправил к Папе епископов города Реджио и Бари и Райнольда Сполетского с тем, чтобы они рассказали ему все дело и оправдали его; но Григорий IX или не верил словам, или считал открытую вражду лучше сомнительной дружбы, или наконец просто хотел следовать более своим прежним планам, нежели новым соображениям, и 11 ноября, а потом в день Рождества 1227 г. подтвердил произнесенное им отлучение. Фридрих, которого, конечно, встревожило первое отлучение Папой, разосланное по всем концам христианского мира, не сдался однако, ибо ему не удалось легко и скоро примириться со своим соперником, и со своей стороны разослал грамоту с опровержением; после объяснения предшествовавших событий, он продолжает следующим образом:

«Я не прибегал к пустым предлогам, как в том меня упрекает Папа, и без всякого дурного намерения не отправился в поход, Но именно потому что — Бог тому свидетель — меня постигла тяжкая болезнь. Это служит оправданием моего последнего промедления, а все прежние условия, отсрочки и т.п. не требуют новых для себя оправданий, ибо Папа, этот строгий блюститель, согласился на них и принял их во внимание. Упоминая о том злоумышленно, он может обмануть только незнающих, но не найдет в том справедливого основания упрекать меня. Мое же частое повторение обетов и мое настоящее слово свидетельствуют только о твердости и неизменности моего намерения; но скоро само дело рассеет всякое сомнение и ясно обнаружит: действительно ли у Папы так лежит на сердце благосостояние Святой земли преимущественно перед всем прочим или они более всего думают о том, как погубить меня?

Я сознаюсь неохотно, но и не могу скрыть, что надежда обманула как многих, так и меня. По-видимому, приближается конец мира, ибо любовь, всем управляющая и все содержащая, начинает иссякать, и не только в побочных ручьях, но в самом своем источнике, не только в отпрысках, но и в самом дереве и в его корне. Разве несправедливое отлучение папами графа Тулузского (во времена альбигойских войн) И других князей не подавило их до того, что они впали в рабство? Разве не Иннокентий III побудил английских баронов к восстанию против их короля Иоанна (Безземельного), как против врага церкви? Но когда смирившийся король подчинил постыдным образом и себя, и свое государство Римской церкви, Папа, желая с нечестивой жадностью насладиться муками страны, предал всякому поруганию и даже смерти тех самых баронов, которых прежде поддерживал и возбуждал, отложив при этом в сторону всякий стыд перед людьми и всякий страх перед Богом. Вот римский образ действия, и я испытал его на самом себе. Под сладкими речами, где мед льется на мед, масло на масло, чтобы тем обольстить и склонить, скрывается ненавистный кровопийца, и римский двор — неужели это истинная церковь! — называя себя моей матерью и кормилицей, она действует, как мачеха, и потому может быть названа началом и корнем всякого зла. Ее послы ходят постоянно по всем землям и вяжут, решают, наказывают произвольно; при этом они имеют в виду не сеять и возрастать истинные семена слова Божия, но, как волки в овечьей шкуре, стремятся поработить освобожденных, потревожить миролюбивых и повсюду выжимать деньги. Они не щадят ни св. церквей, ни убежище убогих, ни жилище праведных, которые созданы нашими предками в простоте и благочестии их сердца. Та первая церковь, которая произвела на свет стольких угодников, была основана на бедности и невинности, и другого основания, кроме Господа нашего Иисуса Христа, никто не может ни найти, ни положить. Теперь же, когда латинская церковь утопает в богатстве, опирается на него, зиждется им, надобно опасаться, чтобы не обрушилось все ее здание! Если Римской империи, предназначенной к охранению христианства, будут угрожать враги и неверные, император схватится за меч и будет знать, чего требуют его честь и звание; но если отец всех христиан, преемник апостола Петра, наместник Христов, забыв, что мы спасли одного из его преемников от рук Отгона (IV, Вельфа), возбудит против нас врагов повсюду: на что мы должны тогда надеяться? Что начать? Разве в наше время люди, отвергнутые и неблагородные, не простирают своих грязных рук к королевским и императорским титулам? Папы хотят перевернуть весь мир, чтобы видеть у ног своих императоров, королей и князей. Теперь и мы знаем, чего Папа добивается от нас, и от подданных не Сокрыто, насколько они могут рассчитывать на помощь церкви, если они вздумают отречься от повиновения законной власти. А потому весь мир должен соединиться к ниспровержению этой неслыханной тирании и к уничтожению всеобщей опасности: ибо никто не избежит погибели, если забудет или опустит помочь несправедливо угнетенному; знай: если огонь обхватил стену соседа — дело идет о тебе (tua res agitur)».

Так выражал император, в порыве негодования и сознавая свои силы, те убеждения, которые в нем сложились и укрепились; они стояли в прямом противоречии с основоположениями господствовавшей церкви, и потому речь могла идти не о примирении, а о перемирии на время. На дне всего продолжал господствовать разрыв, и через все события той эпохи тянется непрерывно борьба за независимость государства от церковной власти. Этот мотив слышится везде, и император не хотел, да и не мог, обойти задачу своего времени. Каковы бы ни были мнения отдельных личностей об этом предмете, борьба представлялась ему возвышенной и задача в высшей степени важной: дело шло не о каком-нибудь второстепенном, личном недоумении или о ничтожном споре за право, которое легко было бы устранить перестановкой слов, но о предмете, который должен был иметь влияние на судьбу целого человечества, подготовить и установить будущее грядущих веков.

При прямом противоречии показаний историков трудно вполне удовлетворительно разъяснить в ссоре Папы с императором тот второстепенный факт, из которого Папа делал обвинительный пункт, а Фридрих II приводил его в свою защиту, а именно: болезнь императора. Но, приняв в соображение многое из предыдущего и последующего, мы можем прийти к следующим, в высшей степени правдоподобным заключениям. Император, оставаясь верным своему слову, желал похода, но под условием иметь к тому достаточную силу и полную уверенность в успехе; а потому, в случае недостаточных средств к войне, он, отложив в сторону фанатизм и религиозную ненависть, весьма охотно вступил бы даже в переговоры с мусульманами, если бы только мог этим путем достигнуть желаемой цели. Но против такого умеренного взгляда на дело восстали все те, которые считали вечную войну с неверными первой обязанностью христианина. Фридрих не хотел и не мог разделять такое убеждение даже и тогда, когда крестоносцы собрались в Брундизи и Гидрунте, сверх всякого ожидания, в большом числе. К сожалению, большинство их было весьма невоинственно и, сверх того, нуждалось во реем; кораблей, съестных припасов и денег было недостаточно, несмотря на то, что император позаботился о всем этом сверх того, к чему его обязывали договоры с Папой. Его противники, сознавая все это и видя, что открывшиеся в войске болезни были естественным последствием жаркого времени, тем не менее, однако, утверждали, что император имел намерение приказать отравить Людовика VI, туринского ландграфа, между тем как такое преступление, помимо всякой нравственности, не могло иметь никакой цели и было бы простым безумием. Не более основательно было сомнение в собственной болезни Фридриха, в высшей степени вероятной при том положении дел; он сам свидетельствовал о ней торжественно, и по-видимо: му, сами папские послы подтверждали ее. Что императору его болезнь была кстати, при ежедневном уменьшении численности его армии, что, может быть, он и без болезни возвратился бы под тем или другим предлогом — это совершенно другой вопрос. Если Григорий отвечал и на него утвердительно, то в таком случае ему не следовало обвинять императора в публичной лжи, через что ссора могла бы только принять весьма дурной оборот. Притом по Санжерманскому договору Фридрих II сам себя осуждал на отлучение без всяких оговорок, если только он не отправится в Палестину в августе 1227 г., он считался бы отлученным даже прежде, нежели Григорий успел бы издать свою буллу; Фридрих должен был обвинять одного себя, что этот необдуманный договор не оставлял ему никакого исхода и не допускал никакого извинения, но осуждал безусловно. А потому Григорий сделал ошибку, произнеся отлучение не в силу одного договора, но приводя специальные доводы тому, на что он имел полное право; между тем он без всякой нужды коснулся извинений императора и провозгласил их ложью. Потому император был вправе считать себя оскорбленным, и дело пошло не о том, что могло бы его извинять, а о том, справедливо ли то, на что император сослался.

В пользу Фридриха говорила та искренность, с которой он действовал на пользу Крестового похода, как прежде, так и ныне. Так, он отправил послом к египетскому султану архиепископа Палермо; граф Фома из Аквино и Ацерры еще осенью 1227 г. благополучно прибыл в Палестину с частью пилигримов; все вассалы землевладельцы государства были приглашены доставить к весне или людей, или деньги. Несмотря на все это Папа запретил всем прелатам и духовным под страхом отлучения доставлять что бы то ни было императору; таким строгим и несвоевременным запрещением Папа восстановил против себя и мирян, которые и без того были мало расположены к его духовной власти, и благочестивых защитников Крестового похода. Даже некоторые из духовных считали несправедливым повиноваться в этом случае Папе, другие же просто боялись императора, а многие, желавшие воспользоваться тем распоряжением Папы, увидели себя в затруднительном положении, когда Фридрих объявил папскую буллу ничтожной и вместе с тем приказал отобрать у них их наложниц, ссылаясь при этом на необходимость следовать строго в этом отношении предписаниям церкви. Вскоре и сам Папа почувствовал на себе всю тяжесть вражды с императором.

Еще весной 1227 г. Фридрих, помогая жителям Рима, страдавшим от голода, отправил в их пользу значительный груз с хлебом и другими различными средствами, чем доказал им свое расположение. В настоящую же минуту посол императорский, Роффрид Беневентский, с согласия сената и народа, прочел громогласно на Капитолии оправдательное письмо Фридриха, и через то увеличил еще более число его приверженцев. У могущественной фамилии Франджипани, которая никогда не была расположена к папам, император купил их имение и отдал им же в лен безденежно. Вследствие того, Франджипани стали во главе друзей императора и громко порицали поступок Папы. Когда же Григорий, не обращая на то ни малейшего внимания, во второй день Пасхи, 27 марта 1228 г., еще раз произнес в церкви св. Петра отлучение над императором, освободил его подданных от присяги и лишил его владений в Апулии, сначала раздался ропот, потом крики, брань и хула, так что Папа, с трудом избежав личных оскорблений, должен был бежать через Риети в Перуджию.

В это же время Фридрих торжественно отпраздновал в Бароли Пасху; до него дошли слухи, что граф Фома Ацеррский одержал победу и что султан Дамаска Моаттам умер. Вследствие того император повелел маршалу Ричарду сесть на суда с 500 рыцарей и сделал все приготовления к собственному отплытию. В народном собрании под открытым небом, так как ни одно здание не могло вместить в себе всех присутствовавших, были обнародованы и клятвой подтверждены следующие пункты, как последние распоряжения императора: «Все сословия и подданные обязуются жить мирно и по закону. Герцог Райнольд Сполетский назначается наместником. Если император умрет в походе, то ему наследует старший сын Генрих, а потом Конрад; если же не будет их, ни других родственников по мужской линии, то власть переходит к законным дочерям».

Устроив, таким образом, все внутри, приготовив флот и войско, Фридрих внезапно лишился императрицы Иоланты, вследствие ее болезни от родов. Но это обстоятельство не удержало Фридриха от исполнения его намерений; он сел на корабль 28 июня 1228 г., и после благополучного плавания пристал сначала к Кипру, а потом, 7 сентября, высадился в Акконе.

Geschichte der Hohenstaufen und ihrer Zer. Leipz. 1857. III, 184-192.

Матвей Парижский
ПОХОД ИМПЕРАТОРА ФРИДРИХА II В ПАЛЕСТИНУ
1228-1229 гг. (в 1259 г.)

Автор одного из первоклассных исторических произведений Средних веков — «Великой истории Англии» — составил громадный сборник замечательных событий, связанных между собой только одним хронологическим порядком и относящихся не только к истории Англии, но и к судьбам других стран, начал свою хронику с 1066 г., когда Вильгельм Нормандский завоевал Англию (см. начало этой хроники, от 1066 г. до 1088 г., и о ее авторе выше), и остановился на 1259 г. Проходя год за годом, автор достигает 1228 г. и записывает сначала королевские указы о правильном весе и мере, потом рассказывает о смерти одного барона Рожера Тони, который по настоянию брата, опоздавшего приехать вовремя, снова ожил, чтобы объяснить ему, какие муки его ожидают за участие в турнирах; затем следуют заметки о вновь избранных епископах на различные престолы; далее внесена булла Григория IX, отлучающая императора Фридриха 11 от церкви, и ответное письмо отлученного; рассказано о восстании жителей Рима против Папы, сочувствовавших императору*; о победе герцога Тулузского над войсками французского короля — эпизод из Альбигойских войн; о смерти Стефана, архиепископа Кентерберийского; о вторжении жителей Валлиса в Англию и неудаче, испытанной при этом английским королем Генрихом III. Таким образом, мало-помалу, автор достиг июня 1228 г., и потому от дел валлийских перешел прямо к походу Фридриха II в Палестину.

______________________

* Эти последние события из борьбы Фридриха II с Папой изложены на основании показаний нашего автора и других источников у Раумера (см. выше). Они случились еще в 1227 г., но автор заносит их в хронику под 1228 г., вероятно, не по ошибке, а потому что папская булла и письмо императора достигли Англии только в 1228 г.

______________________

1228 г. В том же году (то есть когда валлийцы сделали нападение на Англию) император Фридрих (И) отправился по Средиземному морю, чтобы исполнить данный Богу обет странствования. Он пристал к Аккону (Птолемаида) накануне дня Рождества блаженной Девы Марии (7 сентября). Духовенство и тамошний народ вышли навстречу и приняли его с почестью, как то и подобало столь великому государю. Но, зная, что он отлучен Папой, они не хотели иметь с ним сообщения и не целовались с ним, не садились за один стол: всё предлагали ему дать Папе удовлетворение и вступить в единение церкви. Иоанниты и тамплиеры оказали ему все знаки уважения, став перед ним на колени; они обнимали его колени, и вся армия верующих, собравшаяся под Акконом, воздала славу Господу по случаю посещения ее императором в надежде, что от него будет спасение Израилю. Тогда император, обращаясь ко всему войску, горько жаловался ей на римского первосвятителя, произнесшего над ним несправедливый приговор, и уверял, что его поход на помощь Св. земле был только им отложен по поводу тяжкой болезни, которая его задержала, и многих других дел, важных для всего христианства. Между тем вавилонский султан (Египетский), узнав о прибытии Фридриха в Сирию, отправил к нему многочисленные и богатые дары золотом, серебром, шелковыми тканями, бриллиантами, верблюдами, слонами, медведями, обезьянами и другими удивительными предметами, которых мы не видим на Западе. Во время своей высадки под Акконом император был встречен вождями и руководителями христианской армии — герцогом Лимбургским, иерусалимским патриархом, архиепископами Назаретским, Цезарейским и Нарбоннским, английскими епископами Винчестерским и Эксетерским, великими магистрами Иоаннитского ордена и тамплиеров, которые стали во главе 800 рыцарей и около 10 тысяч пеших людей, собравшихся туда со всех концов вселенной. Пилигримы, воодушевленные одинаковым энтузиазмом, укрепили Цезарею и другие замки самым удовлетворительным образом. Им оставалось восстановить укрепление в Иоппе и затем отправиться к св. городу. Император, получив сведения о состоянии Палестины, одобрил план пилигримов: они изготовили все необходимое для похода, и армия тронулась вперед с торжеством, предводительствуемая самим императором. Они прибыли благополучно к Иоппе за 17 дней до декабрьских календ (13 ноября). Но все запаслись весьма мало провиантом, так как нельзя было, идя сухим путем, обременить животных так, чтобы достало пропитания для людей и лошадей на большое время. В гавани Аккона были заготовлены корабли с этой целью; но в минуту отправления флота с грузом, назначенным для содержания армии, поднялась буря, расходились страшные волны, и пилигримы Христовы остались без съестных припасов целых семь дней. В то время многие боялись, чтобы Господь в своем гневе не стер с лица земли своего народа. Но несказанное милосердие Божие, которое никого не испытует сверх его сил, смягчилось воплями и слезами верующих. Бог повелел ветрам и морю остановиться, и настала тишина. Действительно, вскоре многочисленный флот, ведомый Богом, пристал к Иоппе и выгрузил огромное количество хлеба, ячменя, вина и всякого рода продуктов, так что войско не чувствовало более недостатка ни в чем, пока не укрепило вышеназванного города; а эта мера была вызвана обстоятельствами.

В этом же году (1228) в Англию прибыл архиепископ Великой Армении с целью посетить останки угодников и святые места Английской земли, как им было уже совершено в других государствах. Он представил духовным и прелатам церкви письмо от государя Папы, в котором Папа просил принять его с уважением и обходиться с ним почтительно. Явившись в Сент-Альбанс, чтобы помолиться первому мученику Англии (св. Альбану, замученному при Диоклетиане в 303 г.), он был встречен с почетом самим аббатом и всем монастырем. Там он остановился, утомленный странствованием, с целью подкрепить себя и своих спутников, и начал через переводчиков расспрашивать с любопытством о церемониях, обрядах и роде жизни в Англии, рассказывая, в свою очередь, изумительные особенности Востока. В разговоре один из монахов, сидевший подле него, спросил, празднуют ли в его стране зачатие блаженной Марии; он отвечал: «Да, празднуют, и вот на каком основании: она была зачата после того, как ангел объявил о том Иоакиму, который сетовал, живя в пустыне. То же должно сказать о зачатии блаженного Иоанна Крестителя, и по той же причине; относительно же зачатия Господа, возвещенного ангелом Марии, которая зачала от Духа Святого, никто из верующих не может и сомневаться».

Итак, эти три зачатия празднуются в Армении, как он уверял в том и подтверждал вышеизложенными доводами. Между прочим, его спросили также о знаменитом Иосифе, о котором часто толкуют в народе; он жил во время страстей Спасителя, говорил с ним и до сих пор живет, как свидетель христианской веры. Архиепископ отвечал на это подробным изложением дела; а по его словам, один антиохийский рыцарь, находившийся в его свите в качестве переводчика и известный Генриху Спигурнелю одному из друзей аббата, перевел все сказанное им и передал на французском языке (из этого видно, что в XIII столетии язык господствующего класса в Англии был еще французский):

«Мой владыка знает хорошо этого человека, еще перед самым отправлением его в западные страны Иосиф обедал за столом архиепископа, который и прежде часто видал его и говаривал с ним». Тогда его спросили, что же произошло между этим Иосифом и нашим Господом Иисусом Христом, и он продолжал: «Во время страстей, когда Иисус Христос, схваченный евреями, был отведен в преторию к Пилату для суда, и евреи яростно обвиняли его, Пилат, не найдя никакой причины предать его смерти, сказал им: «Возьмите его и судите по вашему закону»; но так как евреи все более и более неистовствовали, то Пилат, по их требованию, освободил Варраву, и предал Иисуса на распятие. Когда евреи влекли Иисуса из претории, Картафил, придверник претории Понтия Пилата, воспользовался минутой, когда он проходил дверью, и с презрением ударил его кулаком в спину, сказав при этом с насмешкой: «Иди же, Иисус, иди скорее: чего ты ждешь?» Иисус обратился к нему и, взглянув строго, сказал: «Я иду, а ты будешь ожидать, пока я снова не приду»: или, как позже передал то евангелист: «Сын человеческий идет, по сказанному о нем в Писании, а ты подождешь моего прибытия». И этот Картафил, которому было во время страстей Господних около 30 лет, живет и до сих пор, находясь в том ожидании, как сказал Спаситель. Всякий раз, когда он достигает ста лет, на него находит неизлечимая болезнь, похожая на обморок, потом он выздоравливает, возвращается к жизни и видит себя в том же возрасте, какой он имел в эпоху страданий Христа, так что о нем можно справедливо сказать вместе с псалмопевцем: «Моя юность возобновляется, как юность орла». Когда католическая вера распространилась повсюду после крестной смерти Господа, этот Картафил был крещен и получил имя Иосифа от Анании, который крестил блаженного апостола Павла. Обыкновенно он проживает в обеих Армениях и других восточных странах, обращаясь с епископами и другими прелатами церкви. Это человек благочестивый и набожный, говорит мало И неохотно, и беседует только с епископами и благочестивыми людьми, которые предлагают ему вопросы. Тогда он начинает рассказывать о старых делах и о том, что, происходило в эпоху страдания и воскресения Христа. Он говорит и о свидетелях этого воскресения, то есть о тех, которые сами воскресли вместе с Христом, пришли в святой город и являлись многим; о символе апостолов, их разлуке и проповеди; и при этом он никогда не улыбается и не произносит легкомысленных слов, которые могли бы вызвать осуждение или упрек, ибо он всегда в слезах и страхе Господнем, помышляя с трепетом о пришествии Иисуса Христа, который придет среди грома и молний судить мир; он боится испытать на себе гнев в день Страшного суда, сознавая, что он заслужил справедливую месть Господню, надсмеявшись над ним, когда он шел на страдание. Множество людей приходят к нему из отдаленных стран и находят удовольствие в том, чтобы взглянуть на него и побеседовать с ним; если это люди достойные уважения, он отвечает коротко на вопросы, предлагаемые ими. Он отказывается от всяких подарков и довольствуется пищей самой умеренной и самой простой одеждой. Однако он имеет надежду на спасение, потому что совершил грех по незнанию, и на основании того, что сказал Спаситель в своей молитве: «Отче, прости им, ибо они не ведают, что творят». Сам Павел, прегрешивший по неведению, заслужил благодать. То же должно сказать о Петре, который отрекся от Господа по непостоянству или по страху. Но Иуда, предавший Спасителя неправдой или корыстью, растерзал свои внутренности и, повесившись, кончил свою жалкую, жизнь без всякой надежды на спасение. Рассуждая так, Картафил не теряет надеждьща милосердие Божие и на возможность получить прощение за свой проступок»*.

______________________

* Весь этот рассказ так напоминает живущую и до сих пор легенду о «вечном жиде», что нельзя не признать в нем ее древнейший источник.

______________________

Архиепископу предлагались еще и другие вопросы о ковчеге Ноя, который, говорил он, как остановился, так и теперь еще стоит на горах Армении; спрашивали и о многих других предметах. Он на все отвечал утвердительно, свидетельствуя о справедливости таких рассказов; а так как это было лицо уважаемое, правдивость которого подтверждалась письмом от Папы, то его слова произвели впечатление на слушателей и его рассказы, по-видимому, носили на себе печать истины. Впрочем, это все такие предметы, которых никто не может заподозрить в выдумке; притом это было подтверждено знаменитым рыцарем и доблестным воином Ричардом Аргентинским, который вместе с другими лично посещал, как благочестивый пилигрим, восточные страны, и впоследствии умер епископом.

Далее следует еще небольшое отступление о смерти двух епископов в Англии и о приглашении, которое получил Генрих III, король Английский, в начале 1229 г., от владетелей Аквитании, Гаскони, Пуату и Нормандии, чтобы явиться во Францию и напасть на французского короля.

1229 г. Около того же времени (то есть когда Генрих III получил то приглашение) Папа Григорий (IX), негодуя на то, что император Римский (Фридрих II) отправился в Св. землю, будучи отлученным и мятежным, был крайне недоволен тем, что он желал покаяться и удовлетворить церковь, чтобы войти в ее единение. Потому, видя его упорство и неповиновение, Папа решил свергнуть его с императорского престола и возвести на его место другого, который был бы для св. престола сыном мира и послушания. Но так как я не мог навести других справок относительно достоверности этого факта, то и помещаю здесь письмо графа Фомы, которому император, отправляясь в поход, поручил вместе с другими управление и защиту империи. Его письмо, писанное по этому поводу и отправленное к императору в Сирию, было доставлено мне пилигримом, достойным всякой веры:

«Великому государю Фридриху (II), Божией милостью императору римлян и Августу, могущественному королю Сицилии, Фома, граф Ацерры, его преданный вассал, желает здравия и победы над врагами!

После вашего отплытия, пресветлейший государь, римский первосвятитель Григорий, открытый враг вашего величества, собрал многочисленную армию, во главе которой поставил Иоанна Бриеннского, бывшего короля в Иерусалиме, и других именитых воителей. Он вступил с оружием в руках на вашу землю и землю ваших вассалов и, в противность закону христианскому, решил победить вас вещественным мечом, не имея возможности как того желал, поразить вас мечом духовным. Поименованный Иоанн, собрав многочисленное рыцарство из Франции и соседних земель, домогается быть императором, если только ему удастся вас свергнуть и платить жалованье своим войскам из апостолической казны. Иоанн и другие вожди римских войск вошли таким образом с вооруженной силой на вашу территорию и во владения ваших вассалов. Они предают огню здания и деревни, обращают все в добычу, уводят стада, всячески мучат своих пленных и вынуждают их внести за себя выкуп. Они не различают полов; кто находится вне церкви или кладбища, делается их жертвой; они овладевают бургами и замками, не обращая внимания на то, что вы служите Христу. Если кто-нибудь заговорит об императоре, то Иоанн Бриеннский замечает, что кроме него нет другого императора. Ваши друзья, пресветлейший император, приходят в ужас от всего этого, и особенно духовенство вашей страны, которое спрашивает, по какому праву и с какой совестью римский святитель действует подобным образом и идет войной на христиан, когда Спаситель сказал Петру, намеревавшемуся ударить мечом вещественным: «Положи меч твой в ножны: ибо кто поднимет меч, от меча и погибнет». В то же время все удивлялись, что тот, который почти ежедневно отлучает от церкви разбойников, поджигателей и других палачей христианства, дает теперь согласие на подобные покушения и подкрепляет их своим авторитетом. Позаботьтесь, могущественный император, я вас умоляю, о собственной безопасности и о вашем достоинстве: ибо ваш враг, Иоанн Бриеннский, занял все гавани по морю и снабдил их лазутчиками и вооруженными людьми с тем, чтобы в случае вашего возвращения захватить вас и посадить в темницу; да сохранит вас от того Бог!»

Следует большое отступление по поводу драки студентов в Париже с жителями, которая повлекла за собой временное закрытие университета, и по поводу вопроса о назначении нового архиепископа Кентерберийского: Папа не утверждает избранного английским духовенством и назначает другого, который обязался согласиться на сбор десятины, чтобы помочь Папе в борьбе его с императором.

В этом же самом году (1229) наш Господь Иисус Христос, спаситель и утешитель рода человеческого, осыпал милостью своих людей. Благодаря молитвам вселенской церкви он возвратил христианам вообще и императору Фридриху в особенности святой город Иерусалим и всю землю, которую Господь, Сын Божий и наш Искупитель, освятил своей кровью. Действительно, Господь оказал милость своему народу и возвысил смиренных; народы были отомщены, и сарацины разделились вследствие междоусобий. В ту эпоху вавилонский султан был до того занят внутренними войнами, что не мог устоять против новых нападений и принужден был заключить с императором перемирие на 10 лет, уступив христианам Св. землю без всякого кровопролития. Читатель же, желающий ближе познакомиться с этим благодеянием Божеского милосердия, может прочесть нижеследующее письмо императора римлян (Фридриха II), которое он послал к королю Английскому Генриху (III), приложив золотую печать:

«Фридрих, Божьей милостью император римлян и Август, король Иерусалима и Сицилии, своему возлюбленному другу Генриху (III), королю Англии привет и искреннюю любовь!

Да возрадуются и восторжествуют все о Господе, и те, сердце которых право, да превозносятся! Бог, желая доказать свое могущество, не гордится ни конями, ни колесницами. Так и ныне он составил себе славу малым числом людей, да познают все, что он славен величеством, грозен блеском, дивен советом в делах детей человеческих, изменяет времена своим соизволением и может сделать из всех народов один народ; в небольшое число дней он доставил чудом, а не человеческой храбростью, успех походу, который с давних времен не могли привести к окончанию многие князья и сильные мира, несмотря на их многочисленность, громадность сил, страх, который они внушали, и средства, которыми располагали. Но чтобы не мучить дольше ваше любопытство многословием, я желаю доложить вашей милости (sinceritati), что мы возложили все наше упование на Бога и были уверены, что его Сын, Иисус Христос, на служение которому мы с таким самоотвержением жертвовали телом и душой, не покинет нас в столь отдаленных и неизвестных странах; напротив, мы имели убеждение, что он наделит нас советом и спасительной помощью чести своей ради, славы и хвалы. Мы отправились из Аккона с полной доверенностью к его имени, 15-го дня прошедшего ноября, и прибыли благополучно в Иоппе с намерением восстановить укрепление этого города, как то было необходимо, с тем, чтобы открыть, как нам, так и всему христианскому народу не только самый легкий, но и самый короткий и безопасный доступ к св. городу Иерусалиму. В то время, когда мы находились в Иоппе с верой и надеждой на Бога и занимались тщательно возобновлением замка, как того требовали обстоятельства и дело Христа, и пока мы и все пилигримы заботливо трудились над предприятием, послы от нас к вавилонскому султану, и от него к нам ходили взад и вперед беспрерывно. Султан же этот и другой султан, его брат по имени Ксафат держались подле города Газы с многочисленной армией и отступили от нас на один день пути. С другой стороны, в городе Сихеме, называемом обыкновенно Неаполем (Наплуза) и расположенном в долине, султан Дамаска, их племянник, держал наготове бесчисленное множество конницы и пехоты и находился от нас и от христиан равномерно на один день пути. После долгих прений с обеих сторон о возвращении Св. земли Иисус Христос Сын Божий смотрел с высоты небес на наше благочестивое терпение и терпеливое благочестие и, сострадая в своем милосердии к нам, устроил так, что вавилонский султан возвратил нам св. город Иерусалим, это место, где ступала нога Христа, это место, где почитатели истинной веры поклоняются Отцу в духе и истине. Желая довести до вашего сведения все подробности этой уступки, я извещаю вас, что не только возвращен нам сам город, но и вся страна, которая лежит между Иерусалимом и Иоппе, так что на будущее время пилигримы могут свободно посещать Гроб Господень и возвращаться без всякой опасности. При этом заключены следующие условия: а именно, сарацины этой страны, оказывая большое уважение в Иерусалиме тому храму, к которому они часто делают странствование для молитвы и отправления своих обрядов, получают от нас право свободного доступа туда на будущее время, но мы оставили за собой определение их числа; кроме того, они должны являться туда без оружия, не жить в городе, но за городом, и по окончании молитвы немедленно удаляться. Далее, они уступают нам город Вифлеем и всю землю между этим городом и Иерусалимом, город Назарет и всю землю между Назаретом и Акконом; также всю провинцию Торон, весьма широкую, пространную и чрезвычайно полезную для христиан; наконец, город Сидон, или Сайд, с окрестностями и прилегающей страной. Владение последним городом будет тем более важно для христиан, что до сих пор сарацины извлекали из него большие выгоды для себя. Действительно, Сидон представляет собой превосходную гавань, откуда все отправляется в Дамаск и из Дамаска очень часто в Вавилон (Каир), как то — оружие и необходимые съестные припасы. Хотя по договору нам дозволено отстроить город Иерусалим так, как того не было до сих пор, равно и замок в Иоппе, Цезарее, Сидоне и замок св. Марии Тевтонской, который начали строить братья этого ордена на горе, соседней Аккону, и чего они до того времени не могли никогда выполнить, но сам султан обязался не строить никакого здания, ни замка, пока не окончится срок перемирия, заключенного с нами на 10 лет. Это перемирие было подтверждено клятвой с обеих сторон, в 18-й день февраля, в воскресенье, когда Христос, Сын Божий, воскрес из мертвых и когда ему поклоняются во всей вселенной в память того воскресения. Поистине казалось, что этот день для нас и для всех сиял так, как он сиял во время пения ангелов:

«Слава в вышних Богу и на земле мир, к человекам благоволение». Признавая столь великое благодеяние и честь, которую даровал нам Господь в своем милосердии, несмотря на наше ничтожество, и в противность ожиданиям многих, к вечной своей славе, и желая лично в самом святом месте принести ему в жертву нашего агнца лобзания, мы вступили в Иерусалим вместе с прочими пилигримами, которые верно исполнили свое служение Христу, в субботу, 17 марта. Немедленно, и как то подобает католическому императору, мы благоговейно преклонились перед св. Гробом; на следующий день мы венчались короной, которую всемогущий Господь вознамерился дать нам с высоты своего трона, возвеличив нас чудесным образом над всеми князьями мира и допустив до столь важного достоинства, которое нам, впрочем, принадлежало и прежде, как титул, и все это для того, чтобы все знали, что рука Господа участвовала в этом деле. А так как все дела его милосердны, то последователи православной веры да поведают и расскажут всему миру, что тот, кто благословен во все века, посетил, искупил свой народ и утвердил для нас звучную трубу спасения в доме своего отца Давида. Наконец, перед оставлением св. города Иерусалима мы предположили возобновить самым великолепным образом его башни, и стены и желаем этим заняться с такой заботой и старанием, что и в наше отсутствие работы будут продолжаться так, как бы мы находились на месте. А чтобы наше письмо дышало до конца радостью, чтобы конец его соответствовал началу и чтобы новый восторг овладел вашей царственной душой, мы прибавляем в заключение, что султан обязался в непродолжительном времени возвратить нам всех пленных, которые еще не отданы, подобно тому как он должен был сделать по договору, заключенному между ним и христианами в эпоху падения Дамиетты (1219 г.), равно и других, взятых в плен с того времени.

Дано в святом городе Иерусалиме, 17-го дня марта, в год Господень 1229-й.

Вот форма золотой печати императора: с одной стороны — его изображение и вокруг надпись: Фридрих, Божией милостью император Римский и Август. Над правым плечом изображения императора надписано: Король Иерусалимский; а над левым: Король Сицилийский. На другой стороне изображен город, представляющий Рим, и вокруг написано: Рим, столица мира, держит бразды вселенной. Императорская печать была несколько больше папской.

Когда, как мы сказали уже выше, христианская армия вступила в Иерусалим, патриарх и подведомственные ему епископы очистили храм Господень, церковь Гроба, св. Воскресения вместе с другими церквами и почитаемыми местностями города, вымыли пол и стены св. водой, сделали процессии и пели гимны и песнопения. Наконец, все места, оскверненные прикосновением неверных, были возвращены Богу. Но пока отлученный от церкви император оставался в стенах города, ни один из прелатов не хотел служить обедни. Наконец, Галтер из братии ордена проповедников, родом англ, человек благочестивый, разумный, скромный и хорошо сведущий в Священном Писании, получивший от Папы назначение говорить проповеди крестоносцам, чем он составил себе славу и что он исполнял некоторое время, отслужил обедню в загородных церквах. При этом он еще более воспламенил благочестие верующих и расположил их окончательно к служению Богу, умершему на кресте. После того все прелаты, значительные и незначительные, и остальное духовенство получили свои церкви и прежние владения: все были в восторге от божественных даров, которые, превзошли их ожидания, и занялись единодушно вместе с прочими пилигримами постройкой городских стен и исправлением с большими издержками рвов, башен и укреплений. Так трудились не только в св. городе Иерусалиме, но и в прочих городах и замках этой земли, которую наш Господь Иисус Христос освятил божественными стопами и ознаменовал своей преславной кровью. Восторг христиан был так велик, что, казалось, утехи неба сошли на землю.

Но когда, благодаря Бога, все дела были устроены таким образом, сатана, этот старый мастер расколов и несогласий, пришел в зависть и внушил то же чувство обитателям той страны, и преимущественно тамплиерам и иоаннитам, которые, завидуя славе императора, сделались еще более дерзкими, опираясь на ненависть, которую питал к нему Папа. Они уже знали, что Папа сделал нападение на императора с оружием в руках. Желая, чтобы последний великий успех был приписан исключительно им, которые получают со всего христианства несметные богатства, предназначаемые исключительно на защиту Св. земли, но вместо того поглощаемые ими для себя и исчезающие в какой-то бездонной пропасти, тамплиеры и иоанниты вероломно и изменнически дали знать вавилонскому султану, что император имеет намерение отправиться к реке, в которой Христос был крещен Иоанном Крестителем; что он пойдет пешком в шерстяном одеянии, сопровождаемый немногими и тайно, для смиренного поклонения в тех местах следам Христа и его Предтечи, которого не затмил величием ни один сын женщины; и, наконец, что султан может при этом или схватить, или умертвить императора, как то ему вздумается. Султан, получив это извещение и заметив, кроме того, что письмо запечатано известной ему печатью, проклял вероломство и измену христиан, и в особенности тех из них, которые носят духовную одежду и знак креста; призвав двух своих самых близких и благоразумных советников, он сообщил им все дело, показал письмо, при котором висела еще печать, и при этом воскликнул: «Вот какова верность христиан!» При виде этого письма его советники отвечали ему после долгого и зрелого размышления: «Государь, между нами заключен теперь добрый мир: нарушение его будет делом постыдным; чтобы пристыдить христиан, пошлите это письмо с висящей при нем печатью к самому императору. Вы сделаете из него себе большого приятеля, ибо услуга, подобная настоящей, немаловажна». Приняв этот совет, султан отправил письмо к императору и сообщил ему все подробности тех козней, о которых мы говорили. Между тем, как все это происходило, император, которого уже успели предупредить лазутчики, деятельные и ловкие, сначала колебался, не смея верить, что его единоверцы могли устроить против него такие козни. Но в минуту его нерешительности к нему прибыл посланный султана и доставил письмо, не оставлявшее никакого сомнения относительно той измены. Император, довольный тем, что ему удалось уйти из расставленных сетей, благоразумно затаил свое неудовольствие до того времени, когда настанет час мести, и вместе с тем сделал все приготовления, необходимые для возвратного пути в свое государство. Таково было происхождение ненависти между императором с одной стороны и тамплиерами и иоаннитами — с другой: впрочем иоанниты в этом деле были менее виновны и преступны, нежели тамплиеры. С той поры сердце императора было связано с сердцем султана неразрывными узами дружбы и любви. Они заключили между собой тесный союз и посылали друг другу дорогие подарки. Между прочим обратил на себя особенное внимание слон, препровожденный султаном императору. Тамплиеры, иоанниты и их сообщники, узнав, что странствование императора к р. Иордан отложено, поняли, вследствие того и по другим признакам, что их хитрость не имела никакого успеха. Тогда они склонили на свою сторону иерусалимского патриарха, который, говорят, написал следующее письмо с целью обесславить императора:

«Герольд, патриарх Иерусалимский, всем верным во Христе шлет привет о Господе!

Если вполне разобрать, от начала до конца, образ действия, которому следовал император в нашей заморской стране, и как чудовищно он поступал во вред делу Христову и с презрением к христианской вере, то во всей его особе, с пят до конца волос на голове, нельзя будет найти ничего разумного. На самом деле, он явился сюда отлученным от церкви, ведя за собой едва сорок рыцарей, и то без всяких средств; без сомнения, он рассчитывал пособить своей нищете за счет жителей Сирии. По прибытии на Кипр он захватил Иоанна Ибелина без соблюдения всяких приличий и с ним вместе его детей, которых он пригласил будто бы для рассуждения о делах Св. земли и позвал их к себе, обедать. Затем, он же задержал короля (Кипрского), как пленника, несмотря на то, что этот был приглашен им же самим, и таким образом, насилием и обманом он наложил руки на его государство. После того он явился в Сирию. Вначале император обещал на словах наделать чудес; но между тем как его хвастовство обольщало сердца простых людей, он отправил немедленно послов к вавилонскому султану для мирных переговоров. Это обстоятельство сделало его презренным в глазах султана и его язычников, особенно потому, что они хорошо знали ничтожные силы императора, которых нечего им было опасаться. Между тем он отправился с христианской армией к городу Иоппе под предлогом заняться его укреплениями, а на деле, чтобы находиться ближе к султану и тем удобнее вести переговоры о мире или перемирии. Чем же это кончилось? После долгих и тайных совещаний, не посоветовавшись ни с кем из туземцев, он объявил неожиданно, что мир с султаном заключен. Никто еще не знал содержания этого мира или перемирия, как император уже поклялся соблюдать его условия. Насколько этот договор пагубен и до какой степени он изменяет интересам христианства, вы можете судить сами, рассмотрев те из его параграфов, которые я счел полезным доставить вам в копии. Император, гордясь своим словом, ограничился только тем, что дал свое слово султану и получил взамен то же самое. Между прочим он возвестил, что святой город сдан ему, и он войдет в него накануне того воскресенья, когда поют: «Очи мои» и т.д. На следующий день он вступил в церковь Гроба, в противность всем правилам и обычаям, так как он был отлучен, и возложил корону на голову, к явному ущербу чести и величества императорского; между тем сарацины продолжали удерживать в своих руках храм Господень и храм Соломона, а закон Магомета, как и прежде, был дозволен публично, к немалому стыду и горю пилигримов. Потом, в следующий понедельник, император, обещавший несколько раз укрепить город, оставил город на рассвете дня, ни с кем не простившись, между тем как братья тамплиеры и иоанниты предлагали ему свое посильное содействие, если он, сообразно обещанному, займется укреплением города. Но он, мало заботясь об исправлении зла и видя, что овладение Иерусалимом было делом неважным, так как город в настоящем его положении не мог ни защищаться, ни сопротивляться, ограничился одними разговорами и в тот же день отправился в Иоппе вместе со своими людьми. В следующее воскресенье, когда поют: «Возрадуйся, Иерусалиме», он прибыл в Аккон, где склонил жителей на свою сторону, дав им некоторые привилегии, чтобы тем заслужить их расположение. Знает Бог, к чему он действовал так, но последствия обнаружили все. Когда наступило время плавания, все пилигримы, малые и большие, считая свой обет исполненным, так как они посетили св. Гроб, вознамерились, по общему согласию, оправиться назад. Но так как мы не заключали никакого перемирия с султаном Дамаска, то и видели в этом то, что пилигримы бросили Св. землю на произвол судьбы. Находясь в таком опасном положении, мы решились для общего блага устроить конницу на счет денег, которые составляли благочестивые пожертвования блаженной памяти французского короля. Император, узнав о том, дал нам знать, что он удивляется нашим приготовлениям, так как у него заключено перемирие с султаном Вавилона. Мы ему отвечали, что железо еще остается в ране, ибо с султаном Дамаска нет мира, ни перемирия, и оба эти султана имеют различные мнения по этому предмету. Далее мы говорили, что, несмотря на вавилонского султана, султан Дамаска может нам причинить еще много зла. На это император отвечал, что, сделавшись раз королем Иерусалима, он не может позволить вооружения конницы без своего согласия или совета. А мы ему в ответ на это говорили, что, к нашему величайшему сожалению, мы не можем, не подвергая опасности своей души, обращаться к нему по этому или по какому-нибудь другому делу, ибо он отлучен от церкви. На этот раз император оставил нас без ответа; но на следующий день он созвал через глашатая всех пилигримов, находившихся в Акконе, приглашая их собраться за городом, прелаты же и духовные получили особые письма, в которых они созывались на морской берег. Император явился туда лично и начал горько жаловаться на нас, причем клевета следовала за клеветой. Потом он напал на великого магистра тамплиеров, человека всеми уважаемого, и старался различными обвинениями, ни на чем не основанными, публично очернить его славу; он хотел на других свалить свои собственные промахи, которые были слишком для всех очевидны. В заключение он прибавил, что к ущербу его власти и к великому неудовольствию мы позволяем себе содержать на своем жалованье конницу. Вследствие всего того он приказал всем рыцарям, к какой бы нации они ни принадлежали, немедленно оставить Св. землю, если им дороги их жизнь и имущество, прибавив сверх того графу Фоме, которого он намеревался оставить наместником в Палестине, чтобы он телесно наказывал всякого, кто останется, несмотря на запрещение, но так, чтобы наказание одного сделалось страшным уроком для многих. Объявив таким образом свою волю, он не принял никаких извинений и, не выслушав ответа на все сказанные им низости, удалился. Немедленно, по его приказанию, у городских ворот были поставлены стрелки с приказанием выпускать тамплиеров из города, но не впускать назад. Сверх того, он распорядился поместить стрелков у входа в церкви на всех возвышенных местах города, особенно у моего дворца и у дома тамплиеров. Знайте же, что он никогда не показывал такой вражды и сарацинам, ни такой ненависти и озлобления. Ввиду такой явной вражды с его стороны мы сочли за лучшее собрать прелатов и пилигримов и отлучить от церкви всех тех, которые будут поддерживать императора словом или делом против церкви, тамплиеров и других духовных и пилигримов. Но император, придя оттого еще в большую ярость, приказал строго охранять все входы и запретил допускать с съестными припасами ни к нам, ни к тем, которые были вместе с нами; везде были расставлены стрелки, не щадившие ни нас, ни тамплиеров, ни пилигримов. К довершению своих злых умыслов, узнав, что некоторые из ордена проповедников и миноритов собрались в Вербный день в известное место для проповедания слова Божия, он приказал стащить их с кафедр, волочить по земле и бичевать, как разбойников. Но, видя, что он ничего не выигрывает от нашего осадного положения, он предложил наконец мир; мы отвечали, что не хотим и слышать о мире, если он прежде того не удалит своих стрелков и не возвратит нам свободы и имущества в том виде, как то было до его вступления в город. Он кончил тем, что уступил; но так как обещанное не было выполнено, то мы и наложили на город запрещение. Тогда, видя, что его злоба встречает себе отпор, он не хотел даже оставаться в Св. земле. Желая разорить нас вконец, он тайно приказал снести на корабли весь запас оружия, который хранился с давнего времени в Акконе для обороны Св. земли, и большую его часть отправил своему другу султану Вавилона. Потом он отправил на Кипр нескольких рыцарей с поручением исторгнуть у его жителей значительную сумму серебра; но, что превышало всякую меру, он истребил все суда, какие только мог достать. Узнав о том, мы сочли за лучшее постараться отклонить его от такого намерения. Но он, смеясь над нашими представлениями и угрозами, отправился тайно в день апостолов Иакова и Филиппа (30 июня) через слободу, отделенную от города, к гавани. Там, сев на судно и не простившись ни с кем, он отплыл к Кипру, оставив Иоппе совершенно беззащитным. Наконец, он уехал; дай Бог, чтоб и не возвращался! Наместники султана немедленно запретили бедным христианам и сирианам выходить за городские стены; таким образом, множество пилигримов должны были приостановиться отправлением. Вот те злодеяния — есть много и иных хорошо всем известных, их мы предоставляем рассказать другим, — которые были совершены императором к вреду Св. земле и собственной душе: дай, Господи, нам, в твоем милосердии, облегчение наших нужд. Будьте здоровы!»

Это письмо, дойдя до Запада, запятнало имя императора и лишило его дружбы многих людей. Папа обнаружил тогда тем большую ревность к низложению его и тем большую жадность получить себе деньги, которые ему были обещаны (то есть для войны с Фридрихом II).

Около того же времени в Англию прибыл Стефан, капеллан государя Папы и нунций при английском короле. Он явился для сбора десятины, которую обещали государю Папе послы вышеупомянутого короля в Риме, для поддержания предпринятой войны против императора римлян (Фридриха II). Папа получил сведение относительно многих ненавистных и противных христианскому закону поступках вышепоименованного императора. Он изложил их письменно и обнародовал при помощи апостолических посланий в различных странах света. Главным образом, Папа упрекал его в том, что он, будучи отлученным, вошел в церковь св. Гроба в Иерусалиме; собственноручно короновался там перед главным алтарем: воссел в короне на патриарший стул и говорил перед народом, прикрывая свои низости и обвиняя Римскую церковь в том, что она была несправедлива к нему; далее, он упрекал ее с наглостью и дерзостью в ненасытной корысти и симонии; потом вышел из церкви, сопровождаемый своими телохранителями, и, не имея при себе никого из лиц духовных, шел так с короной на голове до самого дома иоаннитов. К этому Папа присоединял: «Император дал в своем дворце, в Акконе, пир сарацинам и заставил христианских женщин танцевать и играть перед ними. Утверждают даже, что все это сопровождалось постыдным развратом. Он заключил договор с султаном; но никто, кроме него, не знал условий заключенного мира. Теперь довольно ясно доказано, насколько то можно судить по его внешним поступкам, что он предпочитает закон магометанский нашей вере, во многих случаях он даже следует обрядам того служения. В грамоте, которой они обменялись с султаном и которую по-арабски называют mosepha, было договорено, что во время перемирия он, Фридрих, будет помогать султану против всех христиан и сарацин, и султан обязывается со своей стороны к тому же. Он ограбил каноников св. креста в Акконе и лишил их доходов, которые они получали с гавани. Он же лишил имущества архиепископа Никосии на Кипре. Светской властью он оказал покровительство епископу в Сирии, который был поставлен отлученным еретиком и преследуем патриархом. Он же лишил каноников св. Гроба всех приношений, делаемых этому Гробу, патриарха — приношений на Голгофе и Лобном месте, и каноников храма — доходов с этого храма. За все это брат во Христе Галтерий отлучил его в Иерусалиме, и вместе с ним его сообщников. В Вербный день он постыдным и насильственным образом согнал с кафедры братьев ордена проповедников, дерзко обошелся с ними и заключил в темницу. За несколько дней до страстей Христовых он запер патриарха, епископов Винчестерского и Экзетерского, также и тамплиеров в их домах и, видя свое бессилие, удалился со срамом».

Опираясь на такие и им подобные доводы, государь Папа объявил недействительным все распоряжения императора в Св. земле и старался возбудить против него войну, при этом он уверял, что для веры христианской будет весьма полезно и справедливо лишить императорского достоинства столь жестокого преследователя религии; он вызвал страшное гонение против своей матери-церкви, и это преступление было ненавистнее всего остального; он овладел ее замками, землями и владениями и, как общественный враг, держит их в своих руках по настоящее время.

Около этого времени, когда Стефан, капеллан и нунций государя Папы, изложил перед королем Англии, в чем состоят желания Папы и предмет его посольства, король созвал в Вестминстере, в то воскресенье, когда поют: «Милосердие Господа» и т.д., архиепископов, епископов, аббатов, тамплиеров, иоаннитов, графов, баронов, церковных ректоров и всех своих вассалов, чтобы они явились в назначенный день и в назначенное место для выслушивания вышеупомянутого требования (то есть десятины для войны Папы с императором) и для постановления определения, сообразно с обстоятельствами. Когда все сошлись, как клерики, так и миряне, и их подчиненные, Стефан прочел громогласно в присутствии всего собрания послание государя Папы, которым требовалась десятина со всего движимого имущества в Англии, Ирландии и Валлисе, обязательная для светских и духовных, с целью поддержать Папу в его войне с императором Римским Фридрихом (II). Он писал в этом письме, что предпринял эту войну один во имя вселенской церкви, которую император, отлученный и мятежный, старался истребить, как то доказано несомненным образом; что средства св. апостольского престола недостаточны для усмирения императора и что Римская церковь, вынужденная необходимостью, молить своих детей о помощи, которая дозволила бы ей привести к желаемому концу войну, во многих отношениях начатую с успехом. Наконец, в заключение государь Папа старается убедить всех членов Римской церкви, как прирожденных детей ее, матери всех церквей, помочь ей всеми силами, имея в виду, что если она — чего Боже избави — погибнет, то и члены пропадут вместе с головой. Таковы были доводы, изложенные ясно в послании государя Папы. После того Стефан убеждал всех присутствовавших дать их согласие, указывая на честь и выгоды, которые достанутся на долю тех, которые исполнят требование Папы. Но король Англии, в котором все надеялись найти опору и защиту (против папских притязаний), оказался, как того и можно было ожидать от него, тем водяным растением, которого концы колют всякого, кто доверится им. Он, как мы сказали выше, обязался через тех, которые действовали от его имени в Риме, заплатить десятину: ему нельзя было отпереться от своих слов, а потому он молчал, и его молчание было принято за одобрение. Но графы, бароны и все светские отказались решительно от взноса десятины, не желая предавать своих ленов и светских владений на жертву Римской церкви. Епископы, аббаты, приоры и другие прелаты церкви после трех-четырех дней рассуждения и сильного ропота, согласились, наконец, опасаясь, подвергнуться отлучению в случае сопротивления апостолическому предписанию. Согласившись против воли, они кончили бы это дело и выдали бы только такое количество серебра, которое не отяготило бы их слишком, если бы, как уверяют, Стефан Сеграв, тогдашний советник короля, человек, любивший одного себя, и сердце которого всегда было склонно ко злу, не заключил симонического договора с нунцием Стефаном и не устроил бы так, что десятина была вытребована сполна, К неисчислимому вреду для церкви и государства. После того нунций Стефан показал всем прелатам доверительное письмо Папы, которым он назначил его заведовать сбором десятины. Этот сбор должен был делаться не по той таксации, которая была недавно установлена для взимания двадцатой доли для приобретения от короля привилегий, но по новой оценке имущества, более удобной и выгодной для государя Папы; а именно, этот сбор должен был производиться с доходов, извоза, найма плугов*, приношений, десятин, корма животных, производств земли и приобретенных имуществ, как церковных, так и других, под какими бы названиями они ни существовали; притом не допускалось никаких скидок, и ни под каким предлогом не принимались в соображения ни долги, ни расходы. Это же доверительное письмо уполномочивало Стефана отлучать сопротивляющихся и прекращать богослужение в церквах. На основании того Стефан в каждом графстве назначил своих агентов и отлучил всех тех, которые осмелятся сами или через других препятствовать сбору десятины или оценке имущества посредством стачки, укрывательства или другого обмана. А так как это дело не допускало никаких промедлений, то Стефан потребовал под страхом отлучения от всех прелатов и других, чтобы они внесли ему вдруг всю требуемую сумму, или сделав заем, или другим способом приобретя деньги, так, чтобы он мог, не выжидая конца операции сбора, удовлетворить Папу; а после они могут возвратить свое, когда будет собрана десятина. Он говорил, что государь Папа обременен такими огромными долгами, что он решительно не знает, каким образом кончить предпринятую войну. После того собор разошелся, впрочем, не без сильного ропота.

______________________

* В Средние века существовал особого рода промысел отдачи на прокат плуга бедным крестьянам, которые не имели средств приобретать сельские орудия в собственность.

______________________

Тогда Стефан немедленно разослал письма епископам, аббатам, приорам и монастырям всех орденов с приказанием под страхом отлучения препроводить ему к назначенному дню сумму серебра, хорошей новой монетой полного веса, достаточную для того, чтобы государь Папа мог удовлетворить своих кредиторов и чтобы они сами спаслись от отлучения. Этот человек был до того неумолим в своих требованиях, что требовал десятины даже с плодов следующей осени, которых можно было ожидать. Прелаты, не имея других средств, продавали чаши, сосуды, раки и другие священные предметы; иные же отдавали их в залог и делали займы. Стефан имел при себе проклятых ростовщиков, которые выдавали, себя за негоциантов и прикрывали свою постыдную деятельность именем торговли; они-то и снабжали серебром тех, которые находились в нужде и угнетались взысканиями Стефана. Он не давал никому пощады, угрожал всякому, и те, которые успели достать серебро за большие проценты, делались потом жертвой ростовщиков и претерпевали страшные убытки. Англия разражалась в то время такими проклятиями, что нельзя было повторять их вслух; ропот был на устах всех; каждый говорил: «О, если бы этот сбор не пошел впрок тем, для которых его делают!» Желание народа исполнилось, ибо «худо приобретенное не приносит пользы». Но с этой эпохи Англию точили ультрамонтаны (то есть загорные люди, живущие за Альпами; их называли также ломбардами; и эти два выражения сделались тождественными с именем ростовщика), которые хотя и называли себя торговцами, но в сущности были безбожными ростовщиками, которые старались поймать в свои сети всех, кого угнетали поборы римского двора. Вследствие всего того, Стефан, капеллан государя Папы, а на деле человек, стригший себе серебряное руно, оставил в Англии ненавистную память о себе. Райнульф, граф Честерский, один воспротивился с энергией; он не хотел предать свою землю рабству и не позволил ни одному духовному или клерику в своем лене платить десятины; между тем Англия, Валлис, Шотландия и Ирландия были вынуждены к тому. При этом оставалось утешиться только тем, что и заморские государства, даже самые отдаленные, не были изъяты от этого побора. Когда все эти громадные богатства достигли рук Папы, он щедро наделил ими Иоанна Бриеннского и других вождей своей армии, что принесло великий вред императору, ибо, пользуясь его отсутствием, они разорили его замки и укрепления.

Далее автор заносит в виде замечания различные мелкие события: посвящения в епископы, смерть замечательных прелатов; неудавшиеся сборы баронов Англии сделать высадку во Франции; смерть одного ростовщика в Бретани и жестокий поступок графа со священником, который не хотел похоронить ростовщика, как отлученного за лихоимство, и т.д. После того автор снова обращается к своему предмету.

В этом же самом году Фридрих, император римлян, возвратив христианству Св. землю и заключив с вавилонским султаном мир на 10 лет, подтвержденный клятвенно с обеих сторон, сел на корабль в день Воздвижения Св. Креста (14 сентября), чтобы, переехав Средиземное море, возвратиться в свое государство. Но, узнав, что Иоанн Бриеннский выжидает его в гаванях, он опасался пристать к берегу без предосторожностей; чтобы не попасться в плен, он направился к одному верному месту, послав туда наперед лазутчиков, которые и ввели его в гавань невредимо. Высадившись благополучно в Сицилии, но с небольшим числом людей, он узнал, что его противники успели уже покорить многие из его замков и укреплений, что Папа держит на жалованье войско, которое он осыпает золотом и богатствами; и что, наконец, его враги, не встречая себе препятствий, свободно передвигаются по землям империи и опустошают их. Между тем при первом известии о его прибытии законные вассалы императора толпами начали собираться около Фридриха, сообразно той клятве, которая связывала их с императором. При их помощи и поддерживаемый новыми подкреплениями, он бестрепетно напал на врагов и начал мало-помалу завоевывать у них свои утраченные земли и свои замки.

Автор заключает хронику 1229 г. и переходит к последующим годам, излагая исключительно важнейшие события истории Западной Европы до 1240-х гг., когда появление татаро-монголов, имевшее огромное влияние на судьбу Палестины, заставило его снова обратиться к судьбам Св. земли.

Historia major Angliae, seu Chronicon ab a.

1066-1259. Под годом 1228 и 1229.

Матвей Парижский
МОНГОЛЫ И ЗАВОЕВАНИЕ ИЕРУСАЛИМА ХОРЕЗМИЙЦАМИ
1244 г. (в 1259 г.)

МАТВЕЙ ПАРИЖСКИЙ. Ум. в 1259 г.). Он принадлежит к числу первоклассных исторических писателей, живших в Средние века. Получив свое воспитание в монастыре св. Альбанса, одном из центров католического просвещения в Англии, он принял монашество в 1217 г., из чего можно заключить, что ему было тогда не менее 20 лет. Его ученость и искусство каллиграфа и иллюминатора обратили на него внимание аббата; потому, когда около 1240 г. умер монастырский историограф Рогер Вендовер, писавший хронику Англии от завоевания ее норманнами в 1066 г., продолжение этого труда было возложено на Матвея Парижского. В 1247 г. он был приглашен к королю Генриху III присутствовать при торжестве по случаю доставления из Палестины чаши с кровью Христовой, и король поручил ему как знаменитому литератору составить описание всего праздника. В том же году Иннокентий IV отправил его в Норвегию к Гакону V для устройства дел одного монастыря того же Бенедиктинского ордена; при этом Людовик IX Святой поручил Матвею пригласить Гакона участвовать в Крестовом походе и принять под свое начальство весь флот. Последнее время Матвей предавался исключительно своим литературным трудам и довел хронику Вендовера до 1259 г. После хроника была продолжена Вильгельмом Рисгангером до конца правления Генриха III(1273 г.).

Этот труд трех монахов св. Альбанса в своем соединении носит общее название — «Великая история Англии, или Хроники от 1066 г. до 1259 г.», но обычно он известен под авторством Матвея Парижского, как лучшего из них и более талантливого писателя. В Матвее Парижском особенно поражает его беспристрастие в делах церковных; он до того не щадит пап и их легатов, что многие из позднейших писателей сомневались в подлинности его сочинения и думали, что в XVI в. протестанты с умыслом исказили

«Хронику» Матвея своими вставками. Труд Матвея не менее замечателен как богатый сборник подлинных документов, писем, грамот и т. п., которые без него не дошли бы до нас; в «Хронике» помещено до 200 таких документов.

Об изданиях, переводах и критике его «Хроники» см. выше; остаются неизданными: географический атлас, составленный рукой Матвея и помещенный на первых листах манускрипта его «Хроники», «Малая история Англии» — сокращение предыдущей и жизнеописания некоторых святых.

Автор под 1238 г. своей хроники рассказывает сначала различные внутренние события английской истории: брак Симона Монфора с сестрой короля Генриха III; восстание против него баронов; смерть королевы Шотландской; прибытие константинопольского императора в Англию; ссору папского легата с оксфордскими студентами; наконец, он упоминает о смерти египетского султана, покровителя христиан и друга Фридриха II, и по данному поводу говорит, что в этом же году явились в Европе в первый раз мусульмане проповедниками Крестового похода по случаю нападения на Переднюю Азию татаро-монголов.

1238 г. Около этого времени к королю Франции прибыло торжественное посольство от сарацин, и особенно от Горного Старца, чтобы известить его и рассказать ему сущую правду о том, как с северных гор спустилось чудовищное и кровожадное племя людей, как оно наводнило собой пространные и богатые земли Востока, опустошило Великую Венгрию и повсюду разослало грозные письма и посольства. Их предводитель называет себя посланником Всевышнего, которому предназначено усмирить мятежные народы. Эти варвары отличаются огромной головой, несоответствующей остальному телу; пищей им служит сырое мясо и даже мясо людей. Они отличные стрелки; умеют переплывать всякие реки в кожаных ладьях, которые они носят с собой; при громадном росте они обладают страшной силой; безбожны и неумолимы; их язык не походит ни на одно из известных нам наречий. Они весьма богаты всякого рода скотом; лошади их быстры и могут в один день пробежать пространство трех дней пути; будучи отлично вооружены спереди, они не носят никакого вооружения сзади, так как им запрещено бегство. Их предводитель, человек свирепый, называется Кааном (то есть хан). Они обитают в северных странах и спускаются то с Каспийских гор, то с гор соседних; их называют татарами (или монголами) от названия р. Тар. Будучи слишком многочисленны, к несчастью рода человеческого, они как бы выходят из земли кипучим ключом: они уже и прежде делали нападения, но в нынешнем году распространились с необыкновенной яростью. Вследствие того жители Готии (Скандинавии) и Фризии, опасаясь нападения варваров, не приходили по обычаю в Англию во время ловли сельдей, чем они обыкновенно нагружали свои корабли в Ярмуте. А потому в этот год селедку отдавали задаром, вследствие отсутствия вывоза; и в странах самых отдаленных от моря можно было купить за одну серебряную монету (pro uno orgenteo) от сорока до пятидесяти штук и самых свежих. Сарацинский посол, знатный человек и знаменитого происхождения, явился к королю Франции с поручением от восточных князей известить о случившемся и просить у западных народов помощи для отражения неистовства татар. Этот же посол поручил одному из сопровождавших его сарацин отправиться к королю Англии, рассказать ему о всем происшедшем и передать ему, что если сарацины не остановят вторжения варваров, то они опустошат весь Запад, а поэт сказал: «Если горит дом соседа, то подумай о своем доме». Посланный просил потому, чтобы в столь крайнем и важном для всего мира положении христиане поддержали сарацин и помогли им отразить общего врага. Епископ Винчестерский, принявший крест и присутствовавший случайно на этом свидании, ответил весьма умно: «Оставим собак грызть друг друга и взаимно истреблять; а когда придет наш черед, мы вступим в борьбу с теми из Христовых врагов, которые переживут, и очистим лицо земли от них; да подчинится весь мир единой Католической церкви, и да будет едино стадо и един пастырь!»

Этим отрывочным. известием о появлении татаро-монголов в Азии и ограничивается автор под 1238 г.; затем он обращается к внутренним событиям европейской истории последующих 1239-1241 гг., останавливаясь преимущественно на борьбе Генриха III с английскими баронами и Фридриха II с Папой. Упомянув под 1241 г. о взятии Фридрихом II в Италии города Фаэнцы, державшего сторону Папы, автор вторично обращается к татаро-монголам.

1241 г. Во время всех этих событий это племя бесчеловечное, неистовое, варварское, необузданное и беззаконное, известное под названием татар, дерзко напало на земли христиан с севера, произвело страшные опустошения и возбудило в целом христианстве страх и ужас. При своей неслыханной кровожадности они обратили почти в пустыню Фризию, Готию, Польшу, Богемию и большую часть обеих Венгрии, принудив к бегству и умертвив князей, прелатов и жителей городов и сел. Вот те письма, писанные в центр Европы, по которым можно судить о том разрушительном происшествии. В них говорилось следующее:

«Генрих, милостью Божьей, граф Лотарингский, палатин саксов, своему тестю и государю, любимому и вечно любимому, знаменитому владетелю, герцогу Брабантскому; свидетельствует о своей ревности и готовности служить ему как угодно!

Несчастья, предсказанные в Писании издревле, не иссякли и теперь и в наказание за наши грехи появляются отовсюду. На самом деле, народ кровожадный и бесчисленный, племя неистовое и беззаконное вторглось и заняло соседние нам страны. Они достигли даже Польши, ограбив предварительно другие страны и истребив их народы. По этому случаю я получил уведомление и просьбу как от частных лиц, так и от нашего любезного брата, короля Богемии, поспешно вооружиться и прийти на помощь и защиту верных. Действительно, теперь нет уже никакого сомнения, что эта татарская нация намерена через неделю после Пасхи кровожадно ворваться в Богемию и опустошить ее, если королю не будет оказана заблаговременная помощь. Так как горит дом у соседа, а соседняя нам земля подверглась разграблению и часть ее уже опустошена, то мы просим со слезами помощи и совета у Бога и у своих соседей, наших братьев, во имя вселенской церкви. Всякое промедление будет опасно, и мы молим вас настойчиво спешить, как можно скорее, нам на помощь, ибо дело идет столько же о вашем избавлении, сколько и о нашем; соберите многочисленную конницу, храбрую и отважную: ваши вассалы поставят вам ее; держите ее всегда наготове, в ожидании, когда мы пошлем вторично дать знать. А мы через содействие своих прелатов и братьев проповедников и миноритов объявим повсюду Крестовый поход, так как дело идет о Боге распятом, молебствия и посты и призовем к священной войне всех обитателей страны. Заметим при этом, что значительная часть этой проклятой нации с другой армией, соединенной с ними, опустошает Венгрию с неслыханным варварством; в руках короля этой страны, как уверяют, осталась самая ничтожная часть его владений. Одним словом, церковь и население северных стран угнетены и подавлены бедствиями всякого рода до того, что еще никогда от начала мира эти земли не претерпевали столь великих зол.

Дано в год благодати 1241-й, в день, когда поют: «Возрадуйся, Иерусалиме!»

Таково же было содержание письма, отправленного герцогом Брабантским епископу Парижа. Почти в тех же выражениях писал и архиепископ Кёльнский королю Англии. Вот почему, вследствие этих тяжких бедствий и несогласия, горестного для церкви, между императором и Папой, предписаны были во многих странах посты и молитвы со щедрой раздачей милостыни, дабы Господь, поправший своих врагов и торжествующий руками и слабых, и сильных, сжалился над своим народом и низринул гордыню татар.

В то время, когда этот бич гнева Господня угрожал народам, королева Бланка, мать короля Французского (Людовика IX Святого), женщина уважаемая и любимая Богом, воскликнула при получении этих известий: «Где вы, король Людовик, мой сын?» Он подбежал и ответил: «Что с вами, мать моя?» Тогда она с плачем и вздохами, как женщина, но с большей твердостью, нежели обыкновенные женщины, говорила ему, помышляя о предстоящей опасности: «Что теперь делать, мой сын, при этом печальном событии, ужасный слух о котором распространился между нами? Ныне всем нам и всей святой церкви угрожает вторжение татар». На эти слова король отвечал, хотя и печальным голосом, но вдохновленным свыше: «О мать моя, да подкрепят нас небесные утешения! Если эта нация нападет на нас, то или мы отправим этих татар в тартар (ад), откуда они вышли, или они откроют нам дорогу на небо». Он как бы хотел этим сказать: «Или мы их отразим, или, в противном случае, мы отойдем к Богу, как исповедники Христа и мученики». Эта замечательная и благородная речь воодушевила не только французское рыцарство, но и жителей соседних стран. Император, узнав об этом вторжении, писал в следующих выражениях христианским владетелям и в особенности королю Английскому:

«Фридрих (II), император римлян и Август и проч., королю Англии привет!

В настоящее время происходят события, которые занимают столько же Римскую империю, имеющую обязанность распространять Евангелие, сколько и остальные государства вселенной, исповедующие христианскую веру; как ни поздно пришли к нам известия о том, но мы не можем не сообщить их вам. Какой-то народ, вышедший уже давно из последних пределов земли, прибыл из стран южных; долгое время скрываясь в жарком поясе и обоженный солнцем, он направился потом к Северу; овладев силой всей страной, это племя долгое время оставалось там и множилось, как желуди. Это народ варварский и по происхождению, и по образу жизни; не знаю, откуда явилось их название татары, от их ли происхождения, или от места, в котором они жили; по-видимому, божественное Провидение держало их до настоящего времени с целью наказать ими и исправить Божий народ: но да не послужит то к падению всего христианства! Это вторжение сопровождалось общественными бедствиями; всеобщее разорение было последствием его, и плодоносные земли, по которым прошла эта нечестивая нация, остались опустошенными. Не щадя ни возраста, ни пола, ни достоинства, они стремятся к уничтожению всего рода человеческого; уверенные в своем могуществе и надеясь, на свою многочисленность, татары желают одни господствовать на всей поверхности земли. Предав грабежу и смерти все страны, которые они могли только завидеть, оставив позади себя бесконечные пустыни, они прибыли в землю, густо населенную куманами (половцами). Там татары, этот народ, не щадящий жизни и привыкший к своим лукам, стрелам и дротикам более, нежели мы к своему оружию, руки которых более мощны и изведаны, нежели у других народов, рассеяли тот народ и покорили его; меч татар обагрился в крови тех, которые не успели бежать. Но такое соседство не могло внушить более благоразумия и осторожности русским (rutheni); враг был вовсе не так далеко, чтобы они, не видав прежде никогда такого народа, не пришли в ужас от приближавшегося пожара и не приняли мер против набега татар, или вообще не подумали бы о своем спасении. Между тем варвары явились внезапно с целью грабить и истреблять. Когда этот неистовый народ, бросающийся с быстротой гнева Божия или молнии, напал на них, город Киев (Cleva), один из самых больших городов этой страны, был уже осажден и взят приступом, и все то знаменитое государство, жители которого были перерезаны, было предано грабежу и опустошению. Такая участь должна была бы заставить венгров, соседних им, подумать о мерах предосторожности; но венгры, по своей небрежности, не подумали о защите.

Далее автор рассказывает о завоевании Венгрии татаро-монголами и о приближении их к границам империи.

Теперь ужас и страх, внушаемый неистовством этих завоевателей, должен овладеть сердцем каждого; подавляющая нас необходимость, близко угрожающая опасность заставляют подумать о мерах к отражению врага. Всеобщее истребление мира и в особенности христианства требует поспешной помощи, ибо эта свирепая и беззаконная нация не знает человеколюбия. Между тем она следует за повелителем, которого чтит и послушно уважает, называя его богом земли. Это — люди малорослые, но сильные; широкоплечие, с мощными руками и ногами, мускулистые, неустрашимые и всегда готовые броситься в опасность по одному слову предводителя. Лицо их широкое, глаза скошенные; они издают пронзительный крик, вполне выражающий свирепость их сердца. Они одеваются в недубленую кожу и прикрываются воловьей шкурой или шкурой ослов и лошадей, нашитой на железный обруч; таково их вооружение, которое они употребляют до настоящего времени. Но, о чем мы не можем говорить без сожаления, они успели теперь облечься в лучшее вооружение, пользуясь добычей, отнятой у христиан, чтобы к нашему стыду мы истреблялись собственным оружием: так хочет гнев Божий! Теперь они ездят на лучших лошадях, лучше едят и одеваются менее дико. Эти татары — отличные стрелки; они носят с собой искусно изготовленные меха, при помощи которых безопасно и скоро переправляются по рекам и болотам. Говорят, что их лошади, когда недостает фуража, питаются древесной корой, листьями и корнями трав; они ведут лошадей за собой, и, несмотря на то, их лошади в случае нужды обнаруживают легкость и быстроту. Я предвидел и предсказывал эти бедствия, я часто писал к вашему величеству и извещал через послов как вас, так и других христианских государей; я убеждал их сохранять между собой мир и просил прекратить раздоры, вредные республике Христовой; я говорил, что необходимо с поспешностью подняться всем, чтобы остановить успехи этого народа, готового броситься на нас, ибо стрела ранит не так опасно, когда предвидеть ее. Нашим врагам остается только радоваться, видя, как несогласие разделяет христианских государей и расчищает им дорогу.

Император, пользуясь этим случаем, обращается с упреками к Папе, который враждует с ним, молит все христианские народы собраться воедино «для низвержения татар в тартар» и в заключение перечисляет все народы, которые могли бы соединиться вместе для борьбы с общим врагом.

Так, сойдутся вместе Германия, бурная и пылкая на войне; Франция, мать и вскормленница отважного рыцарства; Испания, воинственная и неустрашимая; плодоносная Англия, богатая героями и мощная своим флотом; Алеманния, славная мужественными витязями; Дакия (Дания), искусная в морских боях; неукротимая Италия; Бургундия, не знающая моря; Апулия, которая не может терпеть покоя; острова морей Адриатического, Греческого и Тирренского, Крит, Кипр, Сицилия, доставляющие непобедимых мореходов; кровожадная Ирландия; острова и страны, соседние океану; живой Валлис; болотистая Шотландия; ледяная Норвегия; одним словом, все знатные страны Запада, управляемые королями, пошлют избранное воинство, которое выступит под знаменем животворящего креста, креста, который наводит страх не только на мятежных людей, но и на неистовых демонов.

Дано во время обратного движения, после сдачи и разорения Фаэнцы, в 13-й день июля».

Таково было содержание письма, с которым император, в своей заботе об общественном деле обратился к различным государям, меняя только титул и некоторые слова в самом содержании. В письме, адресованном к королю Франции, следующее место весьма раздражило его: «Я удивляюсь, — писал Фридрих, — что дальновидность французов не может лучше других раскрыть хитрости Папы и не видит его намерений. Действительно, его ненасытное властолюбие стремится подчинить себе все государства верных. Папа берет за образец английскую корону, которую он поверг к своим стопам, и теперь, чтобы поработить своей воле императорское величество, он осмеливается в своей дерзости объявлять самые наглые притязания».

По всей Европе и даже в странах сарацинских распространился странный слух, и по поводу того явились самые противоречивые мнения. На самом деле, были люди, которые утверждали, что император сам с умыслом поднял этот бич народов, татар; что то велеречивое письмо служило только прикрытием самых черных замыслов; что Фридрих в своих дерзких замыслах домогался власти над вселенной и уничтожения христианской веры по примеру Люцифера, или антихриста. Его упрекали за одно место письма, которое было несогласно с истиной. Там сказано, что татары, неизвестные прочим людям, вышли из южных стран, находящихся в жарком поясе; но это, очевидно, сказка, ибо мы никогда не слыхали, чтобы татары проходили по южным странам или восточным. Подозревали даже более: что тайные действия татар обходились не без сношения их с императором; никто не мог открыть их козней и планов, ибо они умеют скрывать свой язык и научились переменять вооружение. Если кто-нибудь из них попадется в плен, то величайшие мучения не могут исторгнуть у пленника их замыслов и планов. Известно, что все пространство мира делится на шесть климатов, а именно: индийский, эфиопский или мавританский, иерусалимский, греческий, римский и франкский, и что на всей поверхности земли обитаемой нет такого отдаленного угла, куда не проникали бы купцы, как о том сказал поэт: «Неутомимый купец доходит до конца Индии»; как же могло случиться, что эти татары при своей многочисленности оставались до сих пор никому неизвестными? Откуда явилось между ними такое согласие в замыслах и такая печальная тайна о их существовании? Говорят, что это гирканы и скифы (Sicii), столь любящие проливать кровь и живущие по горам и в ущельях севера, ведут жизнь свирепую и поклоняются горным духам в определенное время. Эти-то татары в союзе с куманами были приглашены императором и напали на короля венгров и других владетелей в империи с целью, утомив их войной, заставить искать убежища у императора и дать ему присягу, за что император окажет им помощь. Действительно, когда все это случилось, неприятель удалился. Но я далек от мысли, чтобы подобное злодеяние могло гнездиться в сердце одного человека.

После того автор снова оставляет татаро-монголов и рассказывает внутренние события европейской истории, и опять преимущественно те, которые относятся к борьбе Генриха III с баронами Англии, и Фридриха II с Папами, под годами 1232 и 1243-м. Но дойдя до 1244 г., автор возвращается к татаро-монголам по поводу просьбы венгерского короля к Фридриху II о помощи против завоевателей под условием ленной присяги императору; рассказав коротко, что Фридрих II изгнал татаро-монголов и освободил Венгрию, автор записывает брак побочной дочери Фридриха с одним греческим князем Ватаком, что еще более восстановило Папу против императора, ибо Ватак в его глазах был еретик. После того автор обращается, наконец, к Палестине и говорит о том влиянии, которое произвело на ее судьбу вторжение татаро-монголов в Переднюю Азию.

1244 г. Между тем татары, изгнанные из Венгрии, не имея возможности вынести удара, нанесенного им силами императора, оставили северные страны и с быстротой направились на Восток. В то время, когда они опустошали со свирепостью владения Персии, другой народ, весьма кровожадный и бесчеловечный, населявший страны, соседние Черному морю и признававший над собой власть вавилонского султана, известный под названием хорезмийцев, старался избежать бури, угрожавшей ему от вторжения варваров. Явившись к вавилонскому султану, они настойчиво требовали у него места для поселения. Султан, понимая, что в случае отказа хорезмийцы добудут свое мечом, отвечал им: «Недалеко от нас обитает народ, который мы называем христианами; они живут в приморских странах, враждебны нашему закону, неприязненны нам и угрожают вступить с нами в еще более ожесточенную борьбу. Самое драгоценное для них место — Иерусалим. Идите же мужественно на них, выгоните их и овладейте их жилищами. Победив христиан, вы обогатитесь драгоценными добычами, приобретете вволю земель с замками и городами, и тогда вы рассчитывайте вполне на мое покровительство». Тогда хорезмийцы, воодушевленные такой речью, напали сначала на Иерусалим и произвели страшное опустошение между христианами, как мы подробно узнали о том из писем владетельных лиц.

«Фридрих (II)*, Божьей милостью император римлян и Август, король Иерусалима и Сицилии, Ричарду, графу Корнваллийскому, своему любезному брату, привет и уверения в искренней дружбе!

______________________

* После удаления Фридриха II из Палестины в 1229 г. Иерусалим управлялся 10 лет его наместниками; но в 1239 г. закончился срок перемирия с султаном, и мусульмане снова овладели Св. землей. Вследствие того начались новые попытки отдельных частных лиц к возвращению Гроба Господня; самую удачную из таких попыток сделал брат Генриха III, Ричард Корнваллийский, племянник Ричарда Львиное Сердце. В 1240 г. он успел второй раз овладеть Иерусалимом и на следующий год возвратился в Европу, предоставив св. землю на жертву междоусобий партии Фридриха II с патриархом и орденами. В таком положении нашли Иерусалим хорезмийцы, когда они подступили к нему в 1244 г.

______________________

В Риме был слышен голос, рыдания и вопли. Молва признала этот голос за предвещание наших бедствий; но бедствия не приходят поодиночке. Действительно, многочисленные удары грома, разразившиеся в окрестностях Иерусалима, предвещали близость бури, кровавое истребление верующих во Христа, плачевную утрату Гроба Господня, наконец опустошение св. города, и все это случилось в наше время. Молния сверкнула, но вместо того, чтобы привести за собой росу или капли дождя, она заволокла тучами небо и залила нас потоком бедствий. Действительно, в ту минуту, когда любовь и долг веры воодушевляли христиан, переживших избиение от руки хорезмийцев, к тому, чтобы отомстить злодеям за то бедствие, и когда вожди и самый последний воин требовали восстановления чести, патриарх Иерусалимский, желая один воспользоваться славой победы и считая, вероятно, других князей недостойными его сообщества, явился проповедником похода Господня, раздражал и без того пылкие сердца своих слушателей и воспалил в них благочестивую ревность, которая на этот раз была неуместна; не дождавшись благоприятной минуты — а это главное требование законов войны, — христианская армия, составленная из соединенных сил заморского рыцарства, напала за два дня до праздника св. Луки Евангелиста (16 октября) на хорезмийцев, которые предвидели такое нападение и изготовились к битве; в этом деле, начатом при таких неблагоприятных обстоятельствах, едва несколько человек со стороны христиан успели спастись от смерти или плена. Другие, но в весьма небольшом числе, освободились после и бежали; при том это были люди, которых отвага не увлекла в самый центр боя, где с треском ломалось оружие и сыпались удары. Из всех баронов Св. земли, из всего рыцарства Иерусалимского королевства, из целого монастыря ордена храмовников, выславших 300 братьев, из 200 иоаннитов и из всего немецкого ордена св. Марии — о бедствие! — не спасся никто, кроме патриарха, барона Монфорта, знаменосца королевства, начальствовавшего передовым отрядом, четырех рыцарей и небольшого числа прислуги тамплиеров, 19 иоаннитов и только трех оруженосцев тевтонских братьев. Вот все, кто возвратился, и то благодаря счастью или бегству. Именитые люди, как епископ св. Георгия и владетель Каифы, легли на поле битвы под смертоносными ударами. Галтерий, граф Иоппе, был смертельно ранен. Архиепископ Тирский, переживший свои раны, был заключен в темницу. Все это я узнал из писем, которые дошли до меня из монастыря немецкого ордена св. Марии. Такое плачевное событие должно возбудить тем большую печаль и огорчение в нашем сердце и в сердцах всех христианских князей, и пролить потоки слез, потому что этому поражению предшествовали ошибки, а беспечность последовала за ним. Действительно, духовный орден тамплиеров, гордыня которых питается изнеженностью туземных баронов Св. земли, предались самообольщению и своей безумной и вероломной войной заставили вавилонского султана обратиться с просьбой о помощи к хорезмийцам, несмотря на союз, заключенный нашим именем с султаном по согласию с монастырем и магистрами орденов иоаннитского и немецкого св. Марии; действуя таким образом, тамплиеры могут быть обвинены не только в очевидном промахе, который можно сделать по простоте ума, ибо они, ожидая найти постоянство в изменчивости варваров и верность в вероломстве, призвали к себе на помощь против вавилонского султана и хорезмийцев султана Дамаска и Крака, противных ему и по религиозному различию, и по намерениям; неужели для погашения пожара нужно лить масло? Кроме того, тамплиеры были до унижения снисходительны к тем двум султанам, как нас уверили в том некоторые из духовных, а именно: те султаны и их люди были ими приняты с торжеством в самом монастыре ордена тамплиеров и совершали свои предосудительные обряды и мирские празднества, призывая имя Магомета. Между тем они никаким образом не могли совершенно уничтожить в себе привязанность к своим единоверцам и затаенную ненависть к нам одним обещанием союза с нами, и последствия скоро доказали, что султаны были более врагами, чем союзниками. Действительно, за исключением султана Шамеля, убежавшего с поля сражения с 5 человеками, которого султан Дамаска послал на помощь против вавилонского султана и который не надеялся быть хорошо принятым со стороны последнего, все другие до султана Крака, показав вид, что они намерены принять участие в битве, перешли на другую сторону, к которой и прежде были расположены сердцем, и не участвовали в битве, даже не обнаружили подобного намерения. Ко всему этому, крайняя беспечность — последнее несчастье, когда дело идет о спасении, — довершила нашу опасность и грозила окончательным разорением. Нам, как людям православным, тяжело писать без огорчения, что главы православия вовсе не думают о мерах к исправлению такого печального зла и не сетуют, подобно нашим предкам, о столь горестных событиях; но что еще хуже, мы не обращаем вовсе внимания на свои раны и не торопимся уврачевать их, как будто бы дело идет не о христианах и не о христианской вере. Господь поразил нас, а мы и не горюем; со всех сторон горят кровли наших домов, а мы р не спешим за водой; напротив, каждый радуется бедствиям другого.

Затем император описывает эти бедствия, останавливаясь преимущественно на вторжении татаро-монголов и вражде к нему римских пап, которые продолжали вооружать против него итальянские города.

Впрочем, я не считаю, что нам следует относиться к этому делу (завоеванию Палестины), как к отчаянному и осужденному на смерть, и не думать более о возможных и должных средствах. Я со своей стороны не отказываюсь от того, и даже обещая свои услуги тем охотнее, что секира уже лежит при корне дерева, полагаю, что мне и всем христианским государям должно поспешить на помощь; но мне необходимо, чтобы Италия была умиротворена и чтобы наши права, которыми пользовались предки в империи и королевстве, были вполне восстановлены; тогда только наши крылья получат всю силу при целости своих перьев и могут поднять нас безопасно в воздушное пространство.

Дано в Фоджи, 27 декабря, 3 индикта».

Но вот что было причиной того плачевного избиения христиан, о котором говорилось выше и которое произошло в самом св. городе Иерусалиме. Когда хорезмийцы неожиданно напали на патриарха и жителей города, эти последние бросились поспешно со своими семействами в город Иоппе, чтобы найти там убежище. Но коварные хорезмийцы, желая вернуть беглецов с тем, чтобы поймать их в свои сети и умертвить, распустили на укреплениях города знамена христиан, обратившихся в бегство. Вследствие того те христиане, которые спрятались за городом, видя то, пустились в погоню за беглецами, желая оказать им братскую услугу, и, догнав их на лошадях, приглашали возвратиться, уверяя, что христиане, оставшиеся в городе, успели счастливо восторжествовать над неприятелем и радостно водрузили свои знамена на стенах. Когда христиане возвратились назад и вошли с полной уверенностью в город, тот народ, вооруженный с ног до головы и снабженный всякого рода оружием, бросился на христиан, ничего не ожидавших, и всех их истребил мечом. При известии об этом избиении, те из наших, которые уцелели в своих замках, собрали сильную и многочисленную армию и решились потребовать отчета от убийц и отомстить им кровавым образом. Между ними завязалась упорная битва, но, по несчастью, горестному навсегда, христиане были поражены, как то явствует из вышеприведенного письма. Впрочем, павшие, раненые и сохранившие жизнь бегством, хотя и в малом числе, заставили неприятеля дорого заплатить за победу, как он сам сознавался после сражения. Бой продолжался без отдыха от начала дня до позднего вечера, когда сделалось так темно, что нельзя было никого узнавать, и потому сражающиеся принуждены были разойтись*.

______________________

* Эта битва хорезмийцев с христианами и их мусульманскими союзниками происходила при Газе в середине октября 1244 г.

______________________

За этим автор приводит в подлиннике письмо великого магистра иоаннитов Вильгельма Шато-Нёв, из которого он почерпнул свой краткий рассказ об избиении христиан в Иерусалиме и о поражении их при Газе, после чего Иерусалим навсегда уже остался в руках неверных и после битвы при Газе подчинился египетским султанам.

Далее автор обращается к внутренним событиям Европы и излагает их погодно до 1259 г., которым и завершается его хроника; только под годами 1248-1254-м поход Людовика IX Святого в Палестину заставляет его на время возвратиться к истории Крестовых походов.

Historia major Angliae, seu Chronicon ab a 1066-1259.

Под годом 1244-м.

Впервые опубликовано: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых: [1-3] / [соч.] М. Стасюлевича. — СПб. Тип. Иосафата Огризко. 1863-1865. — 3 т.

Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) — русский историк и публицист, редактор журнала «Вестник Европы». Действительный статский советник.