СОДЕРЖАНИЕ

Завоевание Аккона мусульманами. 1248-1291 гг.

Жан Жоанвиль. Первый поход Людовика IX Святого в Египет, его плен и освобождение. 1248-1254 гг. между 1304 и 1314 гг.)

Cобственноручное письмо Людовика IX Святого о походе в Египет (в 125в г.)

Макризи. Египетский поход Людовика IX Святого. 1249-1250 гг. (около 1400 г.)

Готфрид Болье. Второй поход Людовика IX Святого и его смерть. 1269-1270 гг. (в 1274 г.)

Вильгельм Триполъский. Бибарс, мамелюкский султан. 1260-1273 гг. (в 1273 г.)

Абул Магассен. Взятие Акры мусульманами. 1291 г. (в XV в.)

Завоевание Аккона мусульманами
1248-1291 гг.

Жан Жоанвиль
ПЕРВЫЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА IX СВЯТОГО В ЕГИПЕТ, ЕГО ПЛЕН И ОСВОБОЖДЕНИЕ
1248-1254 гг. (между 1304 и 1314 гг.)

ЖАН СИРЖОАНВИЛЬ (JEHAN JOINVILLE. Ок. 1224-1318). Жан сир Жоанвиль* великий сенешаль Шампани (grand seneschal de Champagne) происходил из самой знаменитой фамилии в Шампани; его дядя принимал участие в завоевании Константинополя латинами, а отец оказал большую услугу королевскому дому при защите Троа, когда почти все бароны Франции восстали, пользуясь малолетством Людовика IX. Жоанвиль по обычаю того времени был отдан на воспитание ко двору своего сюзерена Тибо IV, графа Шампани. Веселый нрав юноши и его открытый характер расположили к нему графа, который после смерти старого Жоанвиля пожаловал его сына сенешалем. Когда в 1245 г. заговорили о Крестовом походе, Жану было 22 года, и он, по-видимому, едва только знал короля. Жоанвиль был уже женат и имел двух детей; он заложил все свое имущество, нанял 10 рыцарей и последовал за королем, с которым разделял все труды и опасности во время похода в Египет и Палестину и вместе с которым возвратился домой. Во Франции Жоанвиль сохранил расположение Людовика IX и делил свое время между двором короля и своего графа. Когда в 1268 г. король созвал баронов для вторичного похода в Палестину, Жоанвилль отказался сопровождать его, ссылаясь на то, что его вассалы много пострадали от похода в Египет. При Филиппе III Жоанвиль пользовался тем же почетом; но Филипп IV Красный был мало к нему расположен, хотя его жена Иоанна, королева и графиня Наварры, продолжала оказывать ему прежнее доверие и поручила управление графством. В 1315 г. Жоанвиль восстал открыто против короля, обременявшего Францию налогами, и только смерть Филиппа IV спасла его от мести. При сыне Филиппа IV Людовике X Сварливом Жоанвиль, имея от роду более 80 лет, решился по просьбе матери короля Иоанны Наваррской написать мемуары, или «Историю святого Людовика, IX этого имени, короля Франции». Эти мемуары составляют самый лучший памятник древней французской прозы, потому что имеют некую прелесть наивного рассказа, в котором безыскусственно отразился дух времени и характер писавшего человека, в отличие от ученой латинской литературы духовных. Произведение Жоанвиля — первый образчик живого национального языка. Мемуары, разделяясь на две части, содержат в себе собрание всего, что было примечательно в глазах Жоанвиля в правлении Людовика IX, и только Крестовый поход в Египет рассказан им связно от начала и до конца.

Издания: первое и лучшее сделал Du Cange в 1668 г., присоединив к нему большое число специальных исследований о нравах, законодательстве и обычаях XIII в.; из позднейших изданий, с примечаниями Paulin Paris, самое удовлетворительное сделал Firm. Didot (Par., 1858). Переводы: немецкий von Driesch (Trier, 1853), с критическим исследованием текста.

______________________

* Замок Жоанвиль стоит на р. Марна, в верхнем ее течении, на юго-востоке от Вассы.

______________________

Посвящение от автора

Благороднейшему, превосходнейшему и могущественнейшему королю Людовику*, сыну короля Франции, Наварры, Шампани и Бри, графу Палатину — Жан, сир Жоанвиля, сенешаль Шампани; да наградит вас по моим молитвам Иисус кроткой и всецельной любовью и спасением:

Благороднейший и могущественный государь, вам известно, что я писал по поручению покойной вашей матери**, моей прекраснейшей дамы, да простит ей Бог, а поручила она мне потому, что в то время питала ко мне большую любовь, а также и потому что ей было известно, как я любил и верно служил вышеупомянутому королю, св. Людовику, и следовал за ним во многие места и города. Она меня просила и молила убедительнейше, как только могла, чтобы я написал и составил книжку и рассказ о достойных и святых делах государя короля св. Людовика. Я обещал то почтительнейше и исполнил, как мог. Так как вы, превосходнейший и могущественный государь, старший сын и наследник, вступивший на престол после смерти отца, то я вам и посылаю эту книжку, зная, что никому из живущих более вас она не должна принадлежать. Да воспользуетесь вы и все прочие, которые ее прочтут или послушают, как другие станут читать, подражая деяниям и примерам, находящимся в ней; и да почтим и исповедуем Бога нашего Творца.

______________________

* То есть Людовику X Сварливому (1314-1316 гг.), правнуку Людовика IX Святого и сыну Филиппа IV Красивого. Так то выражено в только что открытых и лучших манускриптах, между тем в прежних рукописях этот Людовик назывался сыном Людовика IX, почему и полагали, что переписчик ошибся: думали, что автор посвятил свое сочинение самому Людовику IX Святому, сыну Людовика VIII и писал по поручению его матери Бланки, которая ниже названа вдовой Людовика, что невероятно.
** То есть Иоанны, королевы Наваррской, жены Филиппа IV Красивого (ум. в 1304 г.).

______________________

ИСТОРИЯ СВЯТОГО ЛЮДОВИКА IX ЭТОГО ИМЕНИ, КОРОЛЯ ФРАНЦИИ, НАПИСАННАЯ ЖАНОМ, СИРОМ ЖОАНВИЛЯ, ВЕЛИКИМ СЕНЕШАЛЕМ ШАМПАНИ

Пролог

Во имя святой, державной Троицы, Отца и Сына и Св. Духа, аминь! Я, Жан, сир Жоанвиля, великий сенешаль Шампани, писал и предавал памяти жизнь и святые дела и слова достойной и святой памяти государя св. Людовика, короля Франции, как то видел и слышал в течение целых 6 лет (1248-1254 гг.), сопровождая его в святом походе и пилигримстве за море (то есть в Египетском походе) и после того при нашем возвращении. Книжка же эта делится на две части. Первая часть говорит и поучает, как государь король Людовик Святой жил и правил Бога ради и нашей матери святой церкви и к выгоде и пользе своего государства. Вторая часть гласит о его великих рыцарских и военных подвигах, как они совершались друг за другом, чтобы тем назидать и воспитывать всякого, кто будет читать о них или слушать читанное другими. Из всего этого можно видеть и ясно разуметь, что не было человека в его время, от начала царствования и до конца, который жил бы так праведно и свято, как он. При всем том, мне кажется, что для него сделали не довольно, ибо не причислили его к лику мучеников за те страдания, которые он перенес во время своего крестового пилигримства, в течение шести лет, которые я провел в его сообществе. Подобно тому, как наш Господь Бог умер за человеческий род (Pumain lignage) на кресте, и добрый король св. Людовик умер крестоносцем в Тунисе. А так как никакое благо не может быть предпочтено мудрости души, то по этой причине я начну с первой части, которая говорит о его поучениях и святых словах и потому составляет духовную пищу.

Первая часть

Первая часть, занимающая в издании Петито всего 20 страниц размером 1/8 бумажного листа, из 340 страниц всей книги, сообразно сказанному автором в прологе, представляет собой сборник анекдотов и изречений Людовика IX, заимствованных из различных периодов его жизни и ничем не связанных между собой, кроме общей цели автора передать характер своего героя.

Вторая часть

Начало второй части посвящается отдельным событиям первого периода правления Людовика IX до похода в Египет, преимущественно его феодальным войнам с вассалами; рассказав последнюю войну Людовика IX с английским королем Генрихом III, который вступил в союз с французским графом де ла Марша, автор обращается к Крестовому походу Людовика IX.

После этих дел (то есть войн с баронами) случилось королю впасть в тяжкую болезнь в Париже (1243 г.) и он был в таком состоянии, что одна из дам, которая смотрела за ним во время болезни, сочтя его умершим, хотела покрыть ему лицо и объявила, что он умер. Но, по Божественному соизволению, другая дама, стоявшая с другой стороны кровати, не потерпела, чтобы лицо короля было таким образом закрыто и чтобы его похоронили, и утверждала постоянно, что он еще жив. Пока спорили эти дамы, наш Господь проявился в нем и возвратил ему язык. И добрый король потребовал, чтобы ему принесли крест, что и было исполнено. И когда добрая дама, его мать (Бланка) узнала, что он заговорил, она обрадовалась так, что не могла быть более рада. Но, увидев его крестоносцем, она была поражена, как будто бы он умер.

Но несмотря на то, добрый король принял крест и вместе с ним Роберт граф Артоа, Альфонс граф Пуатье, Карл граф Анжу, впоследствии король Сицилии; все трое были братья короля (далее следует список других графов и баронов, принявших крест). В их обществе находился и я, Жан Жоанвиль, как двоюродный брат мессира (господина) Гоберта Апрмонтского и его братьев; мы переплыли море на небольшом судне, нанятом нами вместе. Нас было 20 рыцарей, из которых десятерых содержал я, и он столько же. И было это после Пасхи в год благодати тысяча CCXLVIII (1248). А до своего отправления я созвал своих вассалов и подданных в Жоанвиле, и они пришли ко мне накануне самой Пасхи, в тот самый день, когда родился мой сын Иоанн, сеньор Анкарвилля, от первой жены, сестры графа Гранпре. Всю неделю я устраивал праздники и пиры с моим братом владетелем Вокелура и с находившимися там богатыми людьми той страны, и после говорили они, что мы хорошо ели, пили и распевали, и все были рады со своей стороны. Когда же наступила пятница, я сказал им: «Господа, да будет вам известно, что я отправляюсь за море. Не знаю, возвращусь ли я или нет. Потому, если найдется кто-нибудь, кого я оскорбил и кто желал бы пожаловаться на меня, то пусть он выступит вперед. Я хочу удовлетворить такого, как имею обычай всегда так поступать с теми, которые жалуются на меня и на моих людей». И таким образом я поступал, как то знают все в той стране и на моих землях. А чтобы не иметь споров, я верил всему, что они представляли, без возражений. Делал же я то для того, потому что не желал отнимать и одного денария несправедливо. Для своих расходов я заложил своим друзьям большое количество земель, так что у меня осталось не более 1200 ливров поземельного дохода. Госпожа же мать моя еще жива и в качестве вдовы пользовалась большей частью моего имущества. Я отправился с 10 рыцарями, как то сказано выше, и с тремя знаменами. И рассказываю я все это, чтобы вы видели, что если бы не помощь Божия, то я не перенес бы такой тяжести в течение 6 лет, которые я провел в странствовании по святым местам...

Знайте, что перед своим отправлением король потребовал всех баронов Франции в Париж и приказал им дать присягу и клятву (foy et hommage) в том, что они сохранят верность его детям и не предпримут ничего дурного во время его пилигримства в заморскую страну. Он потребовал к себе также и меня. Но я, не будучи его подданным*, вовсе не хотел давать присяги при том я не имел намерения оставаться дома. Когда же я хотел отправиться и пуститься в дорогу, я послал за аббатом Шеминона, которого считали в то время разумнейшим из всего ордена белых, чтобы примириться с ним. Он снарядил меня, подвязал шарфом и вложил в руки посох. И после того я отправился из Жоанвиля и больше не входил в него до самого возвращения из пилигримства в Св. землю. Прежде всего я совершил странствование в соседние местечки, а именно, в Блекур к св. Урбану, и другие, находившиеся поблизости Жоанвиля; ходил же я пешком, босоногий и в рубашке. И когда я возвращался из Блекура к св. Урбану, мне пришлось проходить мимо замка Жоанвиля, и я не смел обернуться к Жоанвилю, опасаясь испытать слишком большую грусть; и сердце мое почувствовало жалость, ибо я там оставлял своих двух детей и удалялся от своего прекрасного замка Жоанвиля, страстно любимого мной. И меня повлекли дальше граф Салебрюль, мой спутник, и мои люди и рыцари, и мы обедали в Фонтень-Аршевек, перед Донжё. И там аббат св. Урбана — да будет к нему милостив Бог — дал мне и моим рыцарям прекрасные подарки. И потом мы простились с ним и пошли прямо к Озонну; там мы поместили себя и вооружение на суда на Соне до Лиона, а наши лошади и боевые кони были ведены под уздцы вдоль берегов реки. И когда мы прибыли в Лион, там мы вошли в Рону, чтобы плыть к Арлю. Припоминаю, что под Роной мы встретили замок Рош-Пюи, разрушенный королем, потому что владетель (sire) этого замка по имени Рожье пользовался дурной славой за то, что он разгружал и грабил всех проходивших мимо купцов и пилигримов. В (1248 г.) сели мы на корабль в Марселе, при этом открыли борт, чтобы ввести наших лошадей. Когда же мы все взошли, борта были снова заколочены и забиты, как будто бы из корабля хотели сделать винную бочку; а в море борта бывают в воде. Тотчас хозяин корабля закричал своим людям, которые находились на носу: «Все ли готово? Можем ли отправляться?» И они отвечали, что совершенно готово. Когда же вошли священники и клерики, их отвели на верх корабля и приказали им славословить Бога, дабы он нас всех благополучно препроводил. И все запели прекрасную песнь: «Veni creator spiritus» до самого конца. И во время пения моряки подняли, с Богом, паруса. Ветер раздул их, и скоро мы потеряли из виду землю, так что видели около себя одно море и небо; с каждым днем мы удалялись от того места, из которого выехали. И при этом я желал бы сказать, что тот весьма безумен, кто знает, что он отнял что-нибудь у другого, имеет на душе смертный грех, и, несмотря на то, пускается на такую опасность. Ибо, засыпая вечером, никто не уверен, что он не очутится к утру на дне морском.

______________________

* Жан Жоанвиль был француз, но не хотел давать присяги французскому королю, потому что по феодальному праву считал себя вассалом графов Шампани.

______________________

Далее автор описывает, как у африканских берегов они не могли продвигаться вперед и все оставались в виду одной горы; как по совету священника они избавились от этих чар процессией и наконец прибыли к о. Кипр, где найти Людовика IX, поспевшего раньше приехать и озабоченного заготовлением съестных припасов, чтобы как можно скорее отплыть в Египет.

Во время пребывания короля на Кипре великий хан (татарский) отправил к нему посольство, которое говорило ему ласково и приветливо, хотя он того и не требовал. Между прочим хан Татарии поручал сказать ему, что он совершенно готов к его услугам и поможет ему завоевать Святую землю и освободить Иерусалим из рук сарацин и язычников. Король благосклонно принял это посольство и отправил от себя послов к тому хану Татарии, которые и оставались там два года. Король препроводил к хану Татарии палатку в виде часовни и богато убранную. Палатка была обтянута пурпуром. Сделал же он это, чтобы посмотреть, нельзя ли склонить хана Татарии к нашей вере. Он украсил палатку изображением Благовещения Девы Марии Богородицы. И эту палатку отвезли двое из братии миноритов, знавшие сарацинский язык; король послал их с тем, чтобы они убеждали и наставляли их для уверования в Бога. После возвращения они явились к королю, думая найти его в Акре; но он был в Цезарее. Тогда они вернулись во Францию. Весьма любопытно было бы рассказать, как были приняты другие послы, отправленные королем к варварам; я слышал их рассказы королю, и они сами мне рассказывали о том по моей просьбе. Но я не буду передавать этого теперь, чтобы не прервать изложения главного предмета.

Вы должны знать, что во время моего отправления из Франции я имел, дохода не более 1200 ливров: и я взял на себя содержание десяти рыцарей с тремя знаменами, как о том мной сказано выше. Когда же я прибыл к о. Кипру, у меня оставалось после уплаты за корабль всего 240 ливров золотом и серебром. И многие из моих рыцарей говорили мне, что они меня оставят, если я не достану денег. Тогда моя смелость несколько поколебалась, но я продолжал надеяться на Бога. Добрый король, св. Людовик, узнав о моем неприятном положении, послал за мной, взял меня к себе и дал 800 ливров. И я возблагодарил Бога, ибо имел теперь денег больше, чем нужно.

Затем автор делает отступление с целью представить состояние Востока во время прибытия Людовика IX в Египет и говорит о войне между египетским султаном и султаном Дамаска, которая совпала с прибытием крестоносцев к берегам Египта; египетский султан находился потому в это время в Сирии. Объяснив это обстоятельство, автор описывает сам переезд Людовика с Кипра в Египет и высадку крестоносной армии вблизи Дамиетты: наш автор был в числе первых, вступивших на берег; сарацины сопротивлялись слабо и бежали; наконец, подошла галера, везшая знамя Сен-Дени, и оно было благополучно перенесено на берег. Король остался последним.

Когда добрый король св. Людовик узнал, что знамя Сен-Дени на берегу, он оставил судно, бывшее уже близко от берега, и не хотел ждать, чтобы оно совершенно подплыло, и потому бросился в море в противность убеждениям находившегося при нем легата и очутился по плечи в воде. Так он вышел с щитом на шее, шлемом на голове и с мечом в руке. Подойдя к своим людям, он увидел сарацин с той стороны и спросил, что это за люди. Ему отвечали, что турки и сарацины. Он хотел броситься на них один; но приближенные удержали его и заставили подождать, пока все люди не займут своих мест и не вооружатся.

Тогда сарацины отправили посла к своему султану Куллону (Неджмеддин) возвестить о прибытии короля и посылали три раза.

Но не было никакого ответа, ибо султан был болен. Тогда сарацины оставили город Дамиетту, полагая, что султан умер. Король, узнав о том, выслал вперед одного из своих рыцарей до самой Дамиетты. И вскоре рыцарь возвратился к королю и донес ему, что султан действительно умер, а сарацины бежали, и он сам даже был в их домах. Тогда король позвал легата и всех прелатов армии, и они пропели «Те Deum laudamus» до самого конца. После того он сел на коня,: затем и все его люди; и мы отправились расположиться перед Дамиеттой. Турки, получив неверное известие, удалились слишком поспешно и не сломали мостов, построенных ими на судах, что могло бы нам причинить большое неудовольствие. Зато они повредили нам в другом отношении: подложив огонь в нескольких местах рыночной площади (lа Soulde), где находились все товары и ценные вещи, все это они сожгли с намерением, чтобы мы не могли двинуться далее. Это было то же самое, если бы кто-нибудь завтра поджег малый мост в Париже, от чего да избавит нас Бог.

Но мы можем сказать самим себе, какую милость оказал нам Господь, наш создатель, оградив нас от опасности и от смерти при нашей высадке, когда мы радостно бросились на своих врагов, сидевших на лошадях; какую большую милость доставил нам всеблагий Господь, предав в наши руки Дамиетту, без малейшей опасности для нас. Мы никогда не овладели бы ею, если бы не принудили к тому голодом. Милость велика, мы можем это сказать, и всякий то видит ясно. Король Иоанн (Бриеннский, в 1219 г.) при наших предшественниках взял некогда Дамиетту голодом. Но я сомневаюсь, чтобы благий Господь мог сказать о нас то же, что он сказал о сынах Израиля, когда он извел их в Обетованную страну. Упрекая их, он говорил: «Et pro nihilo habuerunt Terram desiderabelem», и так далее. А сказал он так, потому что они забыли его, несмотря на все его милости. Он спас их, избавил от пленения фараонского и дал им землю обетования. Так он скажет после и о нас, когда мы забудем его, и как то будет объяснено ниже.

Начну с самого короля, который созвал всех баронов и прелатов и по прибытии их спрашивал у них совета: как поступить с имуществом, которое они нашли в городе Дамиетте, и каким образом его раздать. Патриарх (Фулько Иерусалимский), находившийся там, говорил первым и сказал:. «Государь, мне кажется, было бы полезно, если бы вы удержали за собой весь хлеб, жито, рис и другие съестные припасы; а чтобы город не был разграблен, объявите по войску, что все движимое должно быть доставлено в дом легата под страхом отлучения». Все бароны и другие согласились с тем, и так было поступлено. Оказалось, что все снесенное в дом легата не превышало ценностью 6 тысяч ливров. И когда все было собрано в доме легата, король и бароны отправили за именитым выборным мессиром Жаном Валери. И когда он явился, король сказал ему, как он поступил по совету баронов, и что легат одолжит ему 6 тысяч ливров, во что оценено все имущество, снесенное в его дом; а он употребит эти 6 тысяч, где то окажется нужным и более выгодным. «Государь, — отвечал ему выборный, — я благодарю вас всенижайше за честь, которую вы оказываете мне; но не сердитесь, я не приму этого предложения. С помощью Божьей я никогда не откажусь от добрых древних обычаев, которых держались наши предшественники в Св. земле. При овладении каким-нибудь неприятельским городом или при взятии большой добычи одна треть найденного в городе принадлежит королю, а две трети — пилигримам. Король Иоанн при взятии Дамиетты (1219 г.) крепко держался этого обычая. И, как я слышал от старых людей, король Иерусалимский, предшествовавший королю Иоанну, соблюдал этот обычай без малейшего отступления. Но подумайте, не предпочтете ли вы вручить мне две части хлеба, жита, риса и других вещей, удержанных вами, и я с большей охотой раздам все это пилигримам, во славу Божью». Королю не понравился этот совет, и так дело осталось. Но многие были весьма недовольны королем за то, что он нарушил добрые старые обычаи*.

______________________

* Людовик IX впервые попытался снять препятствие, которое всего более вредило военным предприятиям того времени: армия не имела своей казны и своих поставщиков; каждый заботился о себе сам и потому каждый имел свою долю в добыче; в случае же частной непредусмотрительности обедневшие становились бременем для войска. Людовик IX хотел уничтожить это зло, но оно было так тесно связано с духом феодализма, что попытка короля вызвала оппозицию.

______________________

Королевские люди, устроившись удобно и разместившись в городе Дамиетте, начали закладывать свое имущество купцам, которые следовали за армией с хлебом и товарами и продавали им все необходимое по самой дорогой цене. Слух о том распространился по чужим странам, и издалека начали свозить съестные припасы в армию; все это причинило великое зло и ущерб. Бароны, рыцари и другие, которым следовало сохранять свое имущество и беречь его на черный день, давали друг другу пиры и наслаждались обилием яств. Простой же народ наносил оскорбления женщинам и девицам. А королю приходилось давать удовлетворение всем жаловавшимся на его людей и начальников. Сам добрый король говорил мне, что на полет камня от его палатки были устроены дома разврата (bordeaux), содержимые его людьми. Было много и других зол, каких никогда прежде не видывали в армии.

Далее автор описывает различные действия турок, которые тревожили крестоносцев, остававшихся на месте весьма долго, до самого конца 1249 г., поджидая прибытия брата Людовика IX, Альфонса Пуату. Наконец, Альфонс прибыл в декабре 1249 г., и тогда состоялось совещание о том, куда идти. Многие предлагали напасть на Александрию, но брат короля, граф Артоа, настаивал на необходимости овладеть Каиром говоря, что «для умерщвления змеи нужно раздавить ей голову». Мнение графа было принято, и войско, оставив королеву Маргариту с гарнизоном в Дамиетте, тронулось далее вверх по рукаву Нила, постоянно сталкиваясь с мусульманами; наконец, 19 декабря крестоносцы подошли к городу Мансуре, отделявшемуся от них каналом Ашмуном; по ту сторону канала стояла мусульманская армия под начальством Сцецедуна (Факреддин), которого пожаловал в рыцари император Фридрих II. Султан Неджмеддин умер незадолго до этого времени, а на престол вступил его сын Туран-шах. Затем следует описание самой осады Мансуры: христиане строят машины, стоя на берегу, противоположном крепости, и стараются под их прикрытием навести мост через канал; мусульмане со своей стороны перевозят отряды и беспокоят христиан с тыла, употребляя все усилия, чтобы уничтожить осадные работы христиан.

Однажды вечером (это было уже в начале 1250 г.) турки подвели машину, которую они называют камнеметательницей (lа perriere); она могла причинять страшное зло, и установили ее против нашей башенной машины (chaz chateilz), которую сторожил в эту ночь Готье де Кюрель вместе со мной. Из своей машины они бросили на нас в изобилии греческий огонь (feu gregois), вещь самую ужасную, какую когда-либо я видел. Когда добрый витязь Готье, мой товарищ, заметил этот огонь, он закричал и сказал нам: «Мы погибли безвозвратно; если они подожгут нашу машину, то и мы сгорим; если же мы ее оставим, нам будет стыдно. Я же думаю, что нас теперь никто не может спасти, кроме Господа Бога; а потому советую всем, каждый раз, когда они пустят в нас греческим огнем, бросаться на локти и на колени и взывать к всемогущему Богу о помиловании». Лишь только турки бросили огонь в первый раз, мы легли на локти и на колени, как то нам советовал добрый человек. И упал огонь в этот раз между наших двух машин, на место, которое вырыли наши люди, чтобы отвести реку в сторону. Этот огонь был потушен немедленно человеком, которого мы имели при себе на такой случай. По наружности этот огонь был таков, что издалека представлялся величиной с винную бочку и сзади имел хвост в несколько фут. Он производил такой шум, как будто бы молния падала с неба, и представлялся мне огромным драконом, летящим по воздуху; свет его был так силен, что в нашей армии делалось светло, как днем, таково было его пламя. В эту ночь они три раза бросали греческий огонь из камнеметательницы и четыре раза при помощи арбалета с башни. И всякий раз, когда наш добрый король святой Людовик видел как они бросают огонь, он кидался на землю и протягивал руки, поднимая лицо к небу. И он взывал громким голосом к нашему Господу и говорил, плача, со слезами: «Господи (beau sire), Иисусе Христе, спаси меня и людей моих!» И поверьте мне, его добрые молитвы и просьбы послужили нам в помощь. Кроме того, всякий раз, как огонь падал перед нами, он посылал к нам одного из своих камергеров (chambellans), чтобы узнать, в каком мы положении и не истребил ли нас огонь.

Далее следует описание других случаев, более удачных для сарацин и несчастных для крестоносцев: турки успели сжечь главные осадные орудия христиан.

Видя это (то есть истребление своих машин), король и все его люди были весьма смущены, и король созвал своих баронов, чтобы посоветоваться, как действовать. И увидели они совершенную невозможность перебраться на другую сторону к сарацинам: ибо наши не могли с такой поспешностью строить, как те разрушали. Тогда мессир Гумберт из Боже, коннетабль Франции, сказал королю, что к нему явился какой-то бедуин и сказал, что если ему дадут 500 византийских золотых, то он покажет нам хорошее место для перехода вброд на лошади. Король отвечал, что совершенно согласен на это, но пусть коннетабль проверит истину его показания; но этот человек не хотел показывать брода до тех пор, пока ему не дадут обещанные деньги. Тогда король распорядился, чтобы герцог Бургундский и богатейшие люди из Палестины, бывшие в согласии с ним, остались охранять лагерь против сарацин; а он сам вместе с тремя братьями, графом Пуатье, графом Артоа и графом Анжу, впоследствии королем Сицилии, как я уже сказал о том, и со своими конными людьми пойдут посмотреть и испытать брод, который им укажет бедуин. Назначили для того первый день поста, и когда он наступил, мы седа на лошадей и отправились к месту брода, все в полном вооружении. На пути некоторые ехали слишком близко к берегу, а земля, была вязкая и рассыпалась, так что они оборвались в реку вместе с лошадьми и утонули. И король, заметив то, указал на них другим, чтобы они остереглись и не упали. Между прочими обвалился и утонул мессир Жан Орлеанский, мужественный витязь, несший знамя армии. Когда мы подъехали к бреду, на другой стороне реки стояло по крайней мере 300 конных сарацин, охранявших проход. Вступив в реку, мы нашли брод хорошим и дно крепким и, направившись вверх по реке, успели перебраться на другой берег, благодарение Богу, без всякой опасности. Когда же сарацины завидели нас, они ускакали с великой поспешностью.

До отправления, король определил, чтобы тамплиеры составляли авангард, а граф Артоа, его брат, вел второй отряд. Но едва граф Артоа переправился через реку вместе со своими людьми и заметил, что сарацины бегут перед ними, он пришпорил лошадей и пустился вслед за сарацинами. Но авангард стал удерживать графа Артоа, который не смел отвечать ему из страха перед Фулько Нельским, державшим его лошадь под уздцы. Но мессир Фулько не расслушал того, что тамплиеры говорили графу, ибо он был крепок на ухо, и закричал громким голосом: «Ура, ура!» (or a eulx, or a eulx). Тамплиеры, видя то, считали бы себя пристыженными и обесславленными, если бы они допустили графа Артоа идти вперед. Тогда они изо всей силы пришпорили коней и, следуя за бежавшими сарацинами, ворвались вслед за ними в город Мансуру (Massourre) и далее на поля, раскинувшиеся перед Вавилоном (Каиром). Когда они хотели повернуть назад, турки, пользуясь узкими улицами, начали осыпать их стрелами и камнями. При этом были убиты граф Артоа, сир Куси по имени Рауль и многие другие рыцари, в числе 300. А тамплиеры, как говорил мне сам магистр (le maiste capitaine), потеряли до 280 (quatorze vingts) вооруженных и конных людей. В то же время я, мои всадники и пешие люди увидели слева огромное число турок, изготовлявшихся к бою, и немедленно бросились на них. Преследуя их, я заметил одного рослого сарацина, садившегося на коня, между тем как другой всадник держал коня под уздцы. Пока сарацин брался за седло, чтобы сесть, я пронзил его мечом так глубоко, что он пал мертвым на месте. Когда его всадник увидел, что господин погиб, он бросил его и коня и напал на меня сзади, ударив своим мечом между плеч с такой силой, что я сунулся на шею лошади, а он меня схватил так крепко, что мне не было возможности обнажить свой меч, которым я был подпоясан. Но я успел овладеть другим мечом, висевшим на седле и принесшим мне в ту минуту большую пользу. Заметив, что я держу меч в руках, он извлек свой, за который я ухватился, и отступил от меня.

Следует описание других отдельных схваток передового отряда, в котором находился наш автор, подвергая несколько раз свою жизнь опасности; горстка христиан рассыпалась по полю, окруженная многочисленной армией, и совершенно погибла бы, если бы к тому времени не переправился вброд сам король и не поспешил к ним на помощь.

Вдруг вижу я: идет король и с ним его люди; они спешат при страшном громе труб, рогов и рожков. Король остановился на одном возвышении вместе со своей пехотой, желая им что-то сказать. И уверяю вас, что я никогда не видел такого прекрасного воина; он казался выше всех. На голове у него был чудный позолоченный шлем и в руке меч немецкой работы. Когда он остановился, его рыцари увидели, что другие всадники и люди короля схватились с турками: они бросились также вперед вместе с прочими. И знайте, что в этот раз были совершены такие подвиги с обеих сторон, каких еще не видали никогда во все время заморских походов (veage d'oultre mer, то есть Крестовых). И никто не стрелял из луков, арбалетов и других метательных орудий, но бились телом к телу, поражая палицами, мечом, древками копий и перемешавшись друг с другом. Я только смотрел и выражал сожаление со своими рыцарями, что мы не участвовали в деле вместе с прочими, хотя мы были покрыты ранами наравне с другими. Но вот ко мне является мой оруженосец, убежавший вместе с моим знаменем; он подвел мне одного из моих горячих боевых коней, и я тотчас сел на него и стал рядом с королем. Там же был мессир Жан Валери, который видел, что король хочет удариться в битву: и он ему советует взять направо, к реке, на случай опасности, чтобы иметь возможность получить вспомоществование от герцога Бургундского и его армии, которая охраняла лагерь, оставленный нами на другой стороне реки; а также и с той целью, чтобы наши люди могли освежиться и испить воды. Жара же была чрезмерная. Король приказал созвать своих баронов, рыцарей и других людей совета, находившихся в битве с турками. И когда они явились, он спрашивал, что теперь делать. И многие отвечали, что добрый рыцарь, мессир Жан Валери, находившийся с ним, давал весьма хороший совет. Тогда по совету того Валери, признанному многими за хороший, король удалился вправо к реке. И вот приходит мессир Гумберт из Боже, коннетабль Франции, и говорит королю, что его брат, граф Артоа, окружен в одном доме в Мансуре и чудесно защищается: но при всем том ему нужна помощь и он просит короля пособить ему. И король сказал: «Коннетабль, поспешайте вперед, я последую за вами». И я, Жоанвиль, говорю коннетаблю, что желаю быть одним из его рыцарей и отправлюсь за ним, за что он меня поблагодарил от всего сердца. И немедленно каждый из нас дал шпоры и помчался на Мансуру, в пыл битвы с турками. И многие из наших отделились от других и скакали врознь, рассеявшись между силами турецкими и сарацинскими.

Вот вскоре является один из пехотинцев к коннетаблю, с которым был и я, и говорит, что король окружен турками и находится в великой опасности. Мы перепугались и почувствовали великий страх: ибо между нами и тем местом, где турки окружили короля, стояло, по крайней мере, тысяча или тысяча двести турок, а нас было всего шесть человек. Тогда я говорю коннетаблю, что так как мы не имеем возможности проникнуть через массу турок, то лучше обойти их сверху. Так мы и сделали. По дороге нам встретился ров между нами и сарацинами. И знайте, что если бы они обратили внимание на нас, то мы были бы все немедленно перерезаны; но они поджидали короля и другие главные отряды; притом они приняли нас за своих. Таким образом, мы прибыли к реке и, проходя между ею и дорогой, увидели, что король отступил вверх по реке, а турки подводят новые отряды. И турецкие войска сразились с королевскими у самой реки, и было то зрелище достойное сожаления: ибо большая часть наших, которые были послабее, задумали перейти на другую сторону, к лагерю, где находился герцог Бургундский; но это было невозможно, так как их лошади много уже трудились и потеряли силу, и ко всему тому была страшная жара. Спустившись ниже вдоль реки, мы увидели, что вода была вся покрыта пиками, копьями, щитами, людьми и лошадьми, которые погибали и тонули. Когда мы увидели печальную участь, постигшую наших людей, я сказал коннетаблю, что нам следует остаться у реки для охранения небольшого плота, который там находился. «Ибо, — прибавил я, — если мы бросим это место, то они нападут на короля с этой стороны; если же они окружат наших с двух сторон, то нам будет уже слишком худо». Так мы и остались. И будьте уверены, что добрый король совершил в этот день столь великие подвиги, каких я не видел еще ни в одном сражении. Тогда говорили, что если бы не он, то в тот день мы все пропали бы и погибли. Но я думаю, что его доблесть и мощь были наполовину увеличены всемогуществом Божьим. Он устремлялся всюду, где опасность угрожала его людям, и наносил удивительные удары мечом и палицей. И однажды мне рассказывали сир де Курсене и мессир Жан де Селене, что в этот день шесть турок приблизились к королю, схватили его коня за узду и хотели увести его силой. Но доблестный принц защищался из всех сил и с такой отвагой поражал всех шестерых врагов, что успел сам освободиться. Когда многие увидели, что он совершает такой подвиг и столь отважно защищается, они сами воодушевились, оставили охраняемый ими проход и поспешили к королю на помощь.

Затем автор приводит отдельные рассказы о других частных подвигах, которые были совершены в виду его, пока он продолжал охранять вышеупомянутый плот, отражая нападения турок.

Пока мы таким образом охраняли плот, добрый граф Суассона, когда мы возвратились на место, отогнав дальше негодных турок, начал шутить со мной и сказал мне: «Сенешаль, оставим этих каналий кричать и лаять. О сегодняшнем дне мы оба, и вы, и я, будем рассказывать в замке перед дамами».

К вечеру, около солнечного заката, коннетабль мессир Гумберт из Боже привел к нам пеших арбалетчиков короля и стал перед нами. И мы сошли с лошадей и расположились за арбалетчиками. Видя это, сарацины разбежались и оставили нас в покое. Тогда мне говорит коннетабль, что мы хорошо поступили, охраняя таким образом плот. И сказал он мне, чтобы я смело шел к королю и не оставлял его, пока он не вернется в палатку. И я отправился к королю. Едва только я явился к нему, как прибыл мессир Жан Валери и просил его от имени сира Шатильона дать ему арьергард. Король согласился на это весьма охотно. После того король отправился в свою палатку, снял с головы шлем и взял у меня мою железную каску, как более легкую, чтобы освежиться. Когда мы ехали таким образом вместе, к королю приблизился брат Генрих, приор монастыря Роннэ, перебравшийся за реку, и которому целовала руку вся армия. Он спросил у короля: какие известия о его брате, графе Артоа? И король отвечал, что все благополучно, то есть он хотел сказать, ему известно, что брат находится в раю. И приор брат Генрих, прося его рассказать о смерти графа Артоа, говорил ему: «Сир, ни одному королю Франции не доставалась такая честь, как вам. Вы и ваши люди с великой отвагой перешли эту реку, чтобы сразиться с неприятелем; и вы сражались так, что изгнали его и овладели полем битвы и машинами, которыми они воевали изумительным образом. Наконец, вы остаетесь даже на ночь в неприятельских квартирах и палатках». И добрый король отвечал, что Бога должно благодарить за все, что он дает. И затем начали падать обильные слезы из его глаз, и многие знатные лица были весьма опечалены и разжалоблены, видя, что он так плачет и восхваляет Бога за все, что он принудил его перенести.

Окончив таким образом описание первой битвы в понедельник на первой неделе поста, автор сначала говорит, как они провели ночь, постоянно отражая попытки турок возвратить утраченные ими машины. Потом он описывает вторую, не менее отчаянную битву в пятницу на той оке неделе: христиане удержали позицию и простояли таким образом до самой Святой, претерпевая ужасные бедствия от чумы, которая открылась в лагере, и от дороговизны, ибо турки пресекли всякое сообщение армии по воде с Дамиеттой: на Пасхе бык продавался за 80 ливров, баран стоил 30 ливров, одно яйцо — 12 денариев и т.д. Вследствие того король велел отступить за канал и с великим трудом и потерями соединился с другой частью своей армии, которой командовал герцог Бургундский; но это соединение не могло спасти от бедствий голода и заразных болезней.

Когда добрый король, св. Людовик, смотрел на все эти бедствия, он, протягивая руки, поднимал лицо к небу и благословлял Господа за все дарованное им. Но, видя, что ни он сам, ни его люди не могут оставаться более без того, чтобы не погибнуть, он приказал приготовиться ко вторнику вечером на Фоминой неделе (5 апреля) возвратиться в Дамиетту. И приказал от своего имени мореходам на флоте изготовить корабли, взять всех бедных и отвести их в город. В то же время он предписал Иосцелину из Корванта и другим своим мастерам и механикам перерубить канаты, державшие мост между нами и сарацинами (на канале Ашмуне). Но ничего не было сделано, и это причинило нам большой вред. Когда я увидел, что все готовятся идти в Дамиетту, я также сел на свой корабль, и со мной два рыцаря, которые оставались при мне с прочей свитой. И под вечер, когда сделалось весьма темно, я приказал своему кормчему поднять якорь и плыть по течению. А он отвечал, что не смеет, ибо между нами и Дамиеттой стоят большие суда султана, которые захватят нас и умертвят. Между тем мореходы короля развели большой огонь, чтобы принять и отогреть бедных больных на галерах, которые поджидали корабли, стоя на берегу реки. Пока я убеждал своих моряков мало-помалу подвигаться вперед, я увидел при свете огня сарацин, ворвавшихся в наш лагерь и убивавших больных на берегу. Мои моряки подняли якорь и хотели потихоньку спускаться, но вдруг являются другие моряки, которые должны были взять бедных больных, и замечают, что тех умерщвляют сарацины, поспешно обрезают якорные канаты и так зажимают мое маленькое судно, что я ожидал каждую минуту пойти на дно. Избавившись от этой опасности, весьма великой, мы начали плыть по течению. Видим: король, страдавший одинаковой болезнью с войскам и покрытый вередами, и с ним другие, которых мы оставили; королю предлагают сесть на большие суда для безопасности, но он говорит, что желает лучше умереть, чем оставить свой народ. Нас зовут и кричат, чтобы мы остановились, и пускают в нас стрелы из арбалета с целью заставить подплыть к берегу; но король не согласился, и нас отпустили. При этом я поведаю вам, каким образом взяли короля в плен и как он после сам мне рассказывал о том. Он оставил своих людей и свой отряд и вместе с мессиром Жофруа из Сержина стал в отряде мессира Готье Шатильонского, составлявшем арьергард. И король сидел на небольшом бегуне, покрытом шелковой попоной. И он, как я потом слышал, не покидал своих людей, равно как и добрый витязь мессир Жофруа из Сержина, который проводил короля до маленького местечка, называемого Казель (Мение), где король и был взят в плен. Но прежде, нежели турки могли овладеть им, король говорил, что мессир Жофруа из Сержина защищал его так, как добрый слуга охраняет от мух кубок своего господина. Всякий раз, когда сарацины приближались, мессир Жофруа отражал их мечом и копьем, и сила его, отвага и храбрость удваивались; своими ударами он отгонял турок от короля. Так достигли они Казеля, где и остановились в доме одной горожанки, бывшей из Парижа. Там все считали короля на дороге к смерти и не надеялись, чтобы он мог пережить этот день.

Вдруг является к королю мессир Филипп Монфорт и говорит ему, что он отправится повидаться с эмиром (l'admiral) султана, с которым он еще прежде переговаривался о перемирии: если королю угодно, то он снова пойдет к нему. И король просил его исполнить то и обещал согласиться на все, чего они захотят. Тогда монсеньор Филипп Монфорт отправляется и идет к царапинам, которые сняли с головы чалмы (toailles). И сир Монфорт снял со своего пальца перстень в уверение перемирия; и между тем как он уговорился на том же основании, как и прежде, один негодяй и изменник по имени Марсель начал громко кричать нашим людям: «Господа рыцари, сдавайтесь все, король вам приказывает то через меня, и прекратите борьбу». При этих словах все испугались; и каждый выдал сарацинам свое оружие. Когда эмир увидел, что сарацины ведут королевских людей пленными, он сказал мессиру Филиппу Монфорт, что ему не нужно перемирия, ибо он видит, что все его люди взяты сарацинами. И мессир Филипп, видя, что все королевские люди взяты, был весьма изумлен. Он очень хорошо знал, что хотя он и был парламентером, но тем не менее будет задержан, и не видел, к. кому бы обратиться. В языческой, земле есть весьма дурной обычай: когда султан и какой-нибудь король той страны посылают парламентеров для заключения перемирия кто-нибудь из государей умрет, то посол, в случае, если перемирие не было еще заключено, объявляется пленником; от кого бы он ни был, от султана или от короля. Между тем вы должны знать, что мы, находившиеся на кораблях на реке в надежде пробраться в Дамиетту, были не более счастливы, как и те, которые оставались на берегу. Нас также взяли, как вы то увидите ниже. В то время, когда мы плыли, поднялся такой страшный противный ветер от Дамиетты, что он изменил течение, и мы не могли идти вниз; пришлось вернуться к сарацинам. Правда, король оставил многих рыцарей для охранения больных на берегу, но это нисколько не принесло нам пользы: они все разбежались. На рассвете нас принесло к тому месту, где стояли корабли султана, препятствовавшие провозу съестных припасов из Дамиетты в лагерь. Заметив нас, они подняли страшный шум и начали бросать в нас и в конных людей, стоявших на другом берегу реки, пуки греческого огня, и, казалось, звезды падают с неба.

Когда мои моряки попали снова в течение и хотели плыть дальше, мы увидели тех всадников, которых король оставил для охранения больных: они бежали к Дамиетте. Ветер же поднялся крепче прежнего и выбросил нас на один из берегов реки. А на другом берегу находилось огромное количество наших кораблей, взятых и захваченных сарацинами, и мы не смели туда подойти. И видим мы ясно, что турки умерщвляют на них людей и бросают в воду. И видим также, что они таскают с судов, захваченных ими, ящики и сбрую. Так как мы не хотели приблизиться к сарацинам, то они грозили нам и пускали в нас стрелы. Тогда я надел на себя кирасу, чтобы избежать ран. А между тем на корме нашего корабля мои люди начали кричать мне: «Сир, сир, наш кормчий из-за угроз сарацин хочет нас высадить на берег, где мы будем убиты». Тогда я встал, так как я был болен, и обнажил свой меч, грозил умертвить их, если они вздумают плыть далее и отвести меня к сарацинам. И они мне отвечали, что не пойдут далее; я предпочел бы быть выкинутым за борт, нежели выйти на берег, потому что я видел, как убивают наших людей. Они послушались меня. Но вскоре против нас вышли четыре галеры султана, на которых было 10 000 человек. Тогда я созвал своих рыцарей и просил их посоветовать мне, что делать, сдаться ли тем, которые плывут на галерах, или тем, которые находятся на берегу. И все мы были согласны, что лучше сдаться галерам, ибо в таком случае нас оставят всех вместе, нежели тем, которые стоят на берегу и разлучат нас друг с другом; притом на берегу мы можем попасться в руки бедуинов. На этот совет не соглашался один из бывших со мною клерик; он говорил, что мы должны сами лишить себя жизни, чтобы отправиться в рай. Но мы не хотели этому верить, ибо страх смерти слишком сильно овладел нами.

Когда я увидел, что приходится сдаться, я схватил бывшую со мной шкатулку с драгоценностями и святыню и бросил все в реку. И мне сказал один из моряков, что если я не позволю ему сообщить, что я родственник короля, то они нас всех убьют. И я ему отвечал, что он может говорить все, что ему угодно. Между тем подъехала первая из четырех галер, перерезала нам путь и бросила якорь близ нашего корабля. В это время Бог послал мне — так я верю — какого-то сарацина, который был из владений императора и имел на себе короткие штаны из грубого полотна; он достиг нашего корабля вплавь и, бросившись ко мне, сказал: «Сир, если вы мне не поверите, вы погибли; вам необходимо для спасения удалиться с корабля и броситься в воду; они не заметят вас, ибо заняты исключительно мыслью об овладении кораблем». Он перебросил мне веревку с их галеры на палубу моего корабля, и я вскочил в воду, и сарацин со мной: я в нем очень нуждался, он меня поддерживал и свел на галеру. Я же был очень слаб от болезни, так что шел, шатаясь, и утонул бы без него на дне реки. Меня втащили на галеру, в которой находилось около восьмидесяти человек, кроме тех, которые взошли на мой корабль, и этого бедного сарацина, державшего меня на руках. Вскоре меня перенесли на берег, и все бросились, желая перерезать мне горло, чего я и ожидал: каждый кто меня убил бы, считал бы это за великую честь. Но сарацин, уведший меня с корабля, не выпускал меня из рук и закричал им: «Родственник короля, родственник короля!» А я уже чувствовал нож у горла и опустился на колени на землю. Но Бог меня спас от опасности при помощи того бедного сарацина, который отвел меня в укрепление, где были сарацины. И когда я явился к ним, они сняли с меня мою кирасу и из сострадания ко мне, видя меня больным, набросили мне на плечи пурпуровое покрывало с зеленой каймой, которое подарила мне госпожа моя мать. А один из них принес белый ремень, которым я подпоясался сверх покрывала; другой же сарацинский рыцарь одолжил мне шапку, которую я надел на голову. И тотчас у меня застучали зубы, как от великого страха, испытанного мной, так и от болезни. Я попросил пить, и Пошли принести мне воды в горшке. Но едва я взял воду в рот, чтобы проглотить, как она вся вышла вон ноздрями. Один Бог знает, в каком жалком положении я находился в то время! Я рассчитывал скорее на смерть, Нежели на жизнь, ибо у меня была опухоль в горле. И когда мои люди увидели, что вода вышла у меня ноздрями, они начали плакать и печалиться. И сарацин, спасший меня, спрашивал моих людей, чего они плачут. И они объяснили ему, что я осужден на смерть, так как имею опухоль в горле, которая меня задушит. И этот добрый сарацин, постоянно показывавший сожаление ко мне, подошел поговорить с одним из сарацинских рыцарей, который сказал ему, что он меня вылечит и даст мне одно питье, от него я вылечусь в два дня; так то и случилось: я вылечился скоро при помощи Божьей и того питья. Лишь только я вылечился, как эмир султанских галер послал за мной, чтобы узнать, действительно ли я родственник короля, как то говорили. И я ему отвечал, что нет. И он меня спросил, как же это так? Я отвечал, что мне посоветовал это один моряк, опасаясь, что сарацины, взявшие нас в плен, убьют всех. И эмир мне заметил, что совет был очень хорош. Ибо иначе они нас перебили бы и бросили в воду. Тогда эмир снова спросил меня, не знаю ли я императора немецкого Фридриха (то есть II, Гогенштауфена, которого автор называет Ferry d'Almaigne), который жил в то время, и не в родстве лия с ним. И ему сказал правду, а именно, я слышал, что госпожа моя мать была его двоюродной сестрой. И эмир мне отвечал, что за это он меня любит еще больше. И когда мы там ели и пили, он приказал позвать ко мне одного горожанина из Парижа. Когда горожанин увидел, что я ел, он воскликнул: «О сир, что вы делаете?» — «А что я делаю?» — отвечал я. И горожанин напомнил мне именем Бога, что я ем в пятницу. И я тотчас бросил посуду, из которой ел, назад. Видя это. эмир спросил у спасшего меня сарацина, который был постоянно со мной, почему я перестал есть. И он сказал: потому что сегодня пятница, о чем я не подумал. И эмир заметил, что Бог не оскорбится этим, ибо я это сделал не сознательно. И знайте, что легат, бывший при короле, часто спрашивал меня, зачем я пощусь, когда я так болен, между тем как при короле, кроме меня, нет никого из важных лиц, и говорил, что я делаю худо. Я постился вовсе не потому, что был пленником, и каждую пятницу не ел ничего, кроме хлеба и воды.

В следующее воскресенье после того, как я был взят, эмир вывел нас из укрепления к реке для соединения с теми, которые были взяты на судах. И когда я пришел туда, вижу, что вытащили моего капеллана, мессира Жана, со дна галеры, и он тотчас же упал в обморок. Сарацины убили его немедленно предо мной и бросили в реку. Его клерика, потерявшего все силы от болезни, свирепствовавшей в войске, сарацины удалили молотом по голове и убили; а потом бросили в реку, вслед за его учителем. Точно так же они поступали и с другими пленными: как только кого-нибудь вытаскивали со дна галеры, где находились пленные, Сарацины, видя, что кто-нибудь очень нездоров или слаб, убивали такого и бросали в воду; и так они обращались с бедными больными. Видя эту тиранию, я заметил им через моего сарацина, что они поступают дурно и в противность предписаниям Саладина язычника, говорившего, что не должно ни убивать, ни умерщвлять человека, а дать ему от своего хлеба и соли. А они отвечали мне, что эти люди никуда не годятся и не могут ничего делать, до того они больны. После того они подвели ко мне всех моих моряков и объявили, что они все ренегаты (regniez). И я им сказал, что они отреклись от веры не по убеждению, а от страха смерти, и потому лишь только вернутся в свою страну, как обратятся к своей вере. И на это отвечал мне эмир: «Саладин говорил, что еще никогда не видели, чтобы христианин сделался хорошим сарацином, или сарацин хорошим христианином». После того эмир приказал мне сесть на коня, и мы поехали рядом. Он перевел меня по мосту до того места, в котором находился св. Людовик и его пленные люди. При входе в большую палатку мы нашли писца, который записывал имена пленников для султана. И мне пришлось объявить свое имя, которого я не хотел скрывать, и оно было записано вместе с другими. При входе же в палатку тот сарацин, который меня сопровождал и спасал на галере, сказал мне: «Сир, я не могу следовать далее за вами, извините меня. Я поручаю вам этого ребенка, держите его при себе всегда за руку, иначе, я знаю, сарацины убьют его». Ребенка звали Бартоломей

Монфокон, сын сеньора Монфокона из Бара. Когда мое имя было записано, эмир ввел нас, меня и того ребенка, в палатку, где находились бароны Франции и более 10 тысяч других лиц вместе с ними. И когда я вошел, все выразили такую громкую радость, что ничего нельзя было расслышать за шумом, который они подняли. Они считали меня погибшим.

Затем автор расписывает различные эпизоды из своего заключения, говорит о попытках неприятеля принудить сначала баронов, а потом и короля, выдать ему последние христианские владения в Палестине; мусульмане, встретив отказ, угрожают королю пыткой, но, видя, что все их усилия напрасны, решаются вступить с королем в переговоры на более умеренных условиях.

Когда сарацины увидели, что они не могут победить короля угрозами, они снова обратились к нему и спрашивали, какую он согласен дать сумму сверх сдачи Дамиетты. И король отвечал, что если султан захочет взять умеренный выкуп, то он обратится к королеве (Маргарите, которая оставалась в Дамиетте), чтобы она заплатила за его людей. И сарацины спрашивали его, почему он хочет снестись с королевой. И он отвечал, что имеет на это достаточную причину, ибо королева считается его дамой и подругой. Тогда советники султана пошли к султану и спросили, сколько он потребует с короля. После того они вернулись к королю и сказали ему, захочет ли королева заплатить миллион византийских золотых (dix cens mille desans d'or), что составляло тогда 500 тысяч ливров*, и прислать их королю для этого дела? И король потребовал от них клятвы в том, что султан даст слово освободить его, если королева заплатит ему 500 тысяч ливров. Они вернулись к султану и спрашивали, согласен ли он на такие условия и даст ли слово. И потом представили они королю, что султан согласен и дает клятву. Как только сарацины присягнули и поклялись исполнить все и освободить его, король обещал им со своей стороны, что он охотно внесет выкуп 500 тысяч фунтов за освобождение своих людей, а за себя лично сдаст султану Дамиетту: король не желает торговать своим телом и ни за какие деньги не согласится получить освобождения. Когда султан узнал волю короля, он сказал: «Клянусь Кораном, щедр и великодушен этот француз, если не хочет выторговать ничего из такой большой суммы: я соглашаюсь на то, что с него требовали. Но скажите ему, — заметил султан, — что я скидываю из его выкупной суммы 100 тысяч ливров, и пусть он заплатит только 400 тысяч».

______________________

* Византийский золотой стоил 10 солидов (су), и солид того времени равнялся 19 су (то есть одному франку, без одного су); таким образом византийский золотой стоил на новейшие деньги около 9 1/2 франка, и миллион византийских золотых = 9 миллионам с половиной франков. В одном же ливре, как видно из слов Жоанвиля, заключалось 2 византийских золотых.

______________________

После заключения такого договора автор описывает, как король и его люди отправились вместе с султаном к Дамиетте для сдачи города; как на пути произошло восстание мамелюков, вследствие которого султан был умерщвлен, и мамелюки, уничтожив договор с христианами, возобновили угрозы и требовали новых условий. Король обнаружил такую твердость, несмотря на все лишения, что мамелюки должны были довольствоваться прежними условиями и даже сделали Людовику IX весьма оригинальное предложение.

Вы должны знать, что, когда мамелюки (les chevaliers de la Haulcqua) умертвили своего султана, эмиры приказали трубить и ударить в барабаны перед палаткой короля. И сказали королю, что они по взаимному совещанию, выразили живейшее желание сделать короля султаном Вавилона (Каира). И однажды спросил меня король, не думаю ли я, что ему следовало бы принять царство Вавилонское, если бы ему предложили. И я отвечал, что он поступил бы неразумно, имея в виду то, что они уже умертвили своего государя. И несмотря на то, король сказал мне, что он не отказался бы. И знайте, что это не случилось бы никогда, ибо эмиры говорили между собой, что король самый гордый из всех христиан, каких они когда-либо знали. А говорили они так потому, что он, выходя из дома, брал с собой всегда крест и клал знамение креста на все свое тело. И говорили сарацины, что если бы Магомет принудил их столько страдать, сколько Бог заставил терпеть короля; то они никогда не почитали бы его и не уверовали бы в него. Как только условия эмиров с королем были клятвенно утверждены, было тотчас же постановлено: на следующий день, в праздник Вознесения Господня, Дамиетта будет сдана эмирам, а король и все пленные получат свободу. И наши четыре галеры бросили якорь у моста перед Дамиеттой; там же сделали для короля палатку, в которую он сошел.

Автор описывает далее, как вошли мусульмане в Дамиетту, какие они совершили там неистовства, несмотря на договор, и как они, овладев Дамиеттой, не хотели освобождать ни короля, ни его людей, вознамерились умертвить их и уже повезли назад в Каир, но были удержаны корыстью: они боялись с их смертью потерять выкупную сумму. Вследствие всего этого крестоносцы провели целый день в ожидании смерти и без всякой пищи.

Таким образом, по соизволению Бога, который никогда не забывает своих служителей, эмиры (побуждаемые корыстью) определили, когда уже день склонялся к вечеру, дать нам свободу и снова поворотили нас к Дамиетте. Наши четыре галеры пристали к берегу реки. Тогда мы просили высадить нас на берег. Но они не соглашались отпустить нас, не дав нам поесть. И говорили сарацины: стыдно будет эмирам выпустить нас из плена натощак. Тотчас привезли из армии съестное (de la viande), a именно ломти сыру, засушенного на солнце, чтобы не развелись в нем черви, яиц, сваренных за четыре или пять дней до того. А для оказания почета нашим особам они раскрасили яйца в различные цвета.

Дав нам поесть, они высадили нас на землю. И мы пошли навстречу королю, которого сарацины вывели из павильона на берегу реки, где они его содержали. Короля окружили, по крайней мере, 20 тысяч пеших сарацин, подпоясанных мечами. Случались так, что на реке перед королем стояла генуэзская галера, на которой не видели никого, кроме какого-то дурака: когда король подошел к самой галере, он начал свистать. Тотчас выскочили из-под палубы человек восемьдесят арбалетчиков с арбалетами и стрелами наготове. Как только сарацины увидели их, они бросились бежать, подобно испуганным овцам, и с королем осталось всего двое или трое. Генуэзцы (les Genevois) перебросили доску на берег и приняли к себе короля, графа Анжу, его брата, впоследствии короля Сицилии, монсеньора Жофруа из Сержина, мессира Филиппа Немурского, маршала Франции, магистра Троицы и меня. А граф Пуатье остался пленником у сарацин, пока король не заплатит 100 тысяч ливров, которые он обязался внести до отплытия.

По этому поводу автор описывает подробно, с какими трудами Людовик успел занять необходимую для выкупа брата сумму, и затем в заключение говорит о тех страданиях, которые перенесла королева Маргарита, жена Людовика IX, остававшаяся все это время в Дамиетте.

Выше вы видели и слышали о тех великих преследованиях и бедствиях, которые были перенесены за морем добрым королем св. Людовиком и всеми нами. Знайте также, что и добрая дама королева спаслась не без того, чтобы иметь во всем этом свою долю, весьма тяжелую для сердца, как вы то увидите сейчас. За три дня до родов к ней пришло известие, что король, ее добрый супруг, взят в плен. От этого известия она так расстроилась телесно и впала в такую немощь, что ей наяву казалось постоянно, будто вся комната наполнена сарацинами, собравшимися ее умертвить. И она бесконечно кричала: «Помогите, помогите!», между тем как там не было ни души. И из боязни, чтобы не погиб плод, носимый ею в утробе, она приказала одному рыцарю стоять всякую ночь у ее постели и не спать. Это рыцарь был человек старый и ветхий и имел от роду лет восемьдесят, и даже больше. И каждый раз, как она вскрикивала, он жал ее за руку и говорил: «Дама моя, не беспокойтесь, я с вами, не бойтесь». И прежде нежели эта добрая дама родила, она удалила из комнаты всех, кроме того старого рыцаря, и бросилась перед ним на колени, и просила его сделать ей одно одолжение. И рыцарь дал ей клятвенное обещание. И королева сказала: «Господин рыцарь, я прошу вас по данной вами мне клятве, если сарацины овладеют городом, отрубите мне голову прежде, нежели они смогут захватить меня». И рыцарь ей отвечал, что он исполнит ее просьбу и что даже он сам имел на этот случай мысль поступить таким образом.

Вскоре королева родила в Дамиетте сына по имени Жан, а по прозванию Тристан, ибо он родился в печали (tristesse) и нужде. И в самый день, как она родила, ей сказали, что жители Пизы, Генуи и вся бедная община, находившаяся в городе, намерены бежать и оставить короля. Королева позвала их всех к себе и просила: «Господа, именем Бога умоляю вас не оставлять этого города; ибо вы знаете, что в таком случае государь король и все находящиеся с ним погибнут. По крайней мере, если вам неугодно так поступить, то сжальтесь над бедной и исхудалой женщиной, которая лежит перед вами, прошу вас, подождите, пока я встану». И отвечали ей все, что это невозможно, ибо они умрут с голода в этом городе. И она говорила, что никогда они не умрут с голода, что она скупит все съестное, какое только найдется в городе, и будет содержать их на счет короля. Она так и сделала, скупила все, что могла найти. И в короткое время, прежде нежели она встала, ей стоило содержание этих людей 360 тысяч ливров, и даже больше. И при всем том доброй даме пришлось встать до срока и отправиться в Акру, ибо Дамиетту нужно было сдать туркам и сарацинам.

Знайте все, что король, претерпев такое множество бедствий и взойдя на корабль, не нашел там ничего: ни одежды, ни кровати, ни ложа. Пришлось ему лежать шесть дней переезда до Акры на матрацах. И у короля не было никаких одежд, кроме двух, которые приказал ему сшить султан из черного шелка, обшитого зеленым и серым, с золотыми пуговицами. Пока мы были в море и шли в Акру, я сидел постоянно возле короля, ибо он был болен. И тогда мне рассказывал король, как его взяли и каким образом он достал с Божьей помощью выкуп за себя и за нас. И я рассказал ему, как меня взяли на реке и как сарацин спас мне жизнь. Король мне заметил, что я много обязан нашему Господу, который избавил меня от столь великой опасности. Между прочим, добрый святой король страшно сожалел о смерти графа Артоа, своего брата. Однажды он спросил, что делает его брат, граф Анжу, и жаловался, что он ни одного дня не пробыл в его обществе, хотя они ехали на одной галере. И ему сказали, что он играет за столом с мессиром Готье Немурским. Услыхав то, он встал и пошел, шатаясь, ибо был очень слаб от болезни. И подойдя к ним, он схватил кости и стол и бросил в море, рассердился на брата за то, что он так занялся игрой и не хотел помнить ни смерти брата, графа Артоа, ни того, что Господь спас нас от опасности. А мессир Готье Немурский поплатился еще больше, ибо король вместе со столом бросил в море и все его деньги.

При этом я желаю рассказать о некоторых бедствиях и несчастьях, которые постигли меня в Акре, от них меня избавили наш Господь Бог и благословенная Дева Мария. Говорю же я об этом, чтобы побудить всех, которые то услышат, иметь доверие к Богу и терпение во всех бедствиях и несчастьях, и Господь поможет им, как он и мне помог. Прежде всего скажу, что, когда король прибыл в Акру, жители города вышли к нему навстречу с процессией и в великой радости. И вскоре король послал, за мной и приказал мне, если я дорожу его любовью, присутствовать всегда за его утренним и вечерним столом, пока он не решит, возвращаемся ли мы во Францию или остаемся там. Я поместился в Акре у одного тамошнего священника, куда меня устроил епископ и где я был тяжко болен. Из всех моих людей у меня остался один слуга, все же другие были больны, как и я. Иногда не было души, которая дала бы мне хоть раз в день напиться воды. А для большого своего удовольствия я видел ежедневно из окошка комнаты, как проносили мимо меня в церковь до 20 покойников для погребения. И всякий раз, когда я слышал пение «Libera me», я принимался плакать горючими слезами, моля Бога о пощаде, чтобы он сохранил меня и моих людей от язвы, которая господствовала в городе; так то и случилось*.

______________________

* В одном из вариантов к мемуарам нашего автора это место рассказано гораздо подробнее, а именно: автор приводит целую историю своего единственного слуги и говорит о тех бедствиях, которые он испытал от крайней бедности из-за бесчестности магистра тамплиеров, получившего от него деньги на хранение, а отдавшего ему только половину.

______________________

Далее и до конца своих мемуаров автор описывает пребывание короля в Палестине и возвращение их во Францию; потом говорит о последних годах правления Людовика IX точно так же отрывочно, как и в начале, приводя отдельные факты и анекдоты; опускает поход его в Тунис, потому что «он сам не участвовал в этом походе», и подробно сообщает о его смерти, увещании детям и канонизации.

Еще прибавлю несколько слов к чести доброго короля святого Людовика. А именно, когда я находился в своей часовне в Жоанвиле, случилось однажды, что он предстал предо мной с ликующим лицом. Я был очень обрадован видеть его у себя в замке и сказал ему: «Сир, когда вы отправитесь отсюда, я провожу вас в другой дом, который стоит у меня в Шевилльоне». И он мне отвечал с улыбкой: «Сир Жоанвиль, клянусь, что я отсюда не уйду, ибо я уже здесь». Когда я проснулся, то подумал, что было бы приятно Богу и ему, если я его помещу в этой капелле. Это было весьма скоро исполнено мной. Я поставил алтарь и предписал служить ежедневно обедню в честь Бога и монсеньора св. Людовика. О всем этом я рассказал монсеньору Людовику, его сыну, чтобы получить от него частицу мощей монсеньора св. Людовика для своей капеллы в Жоанвиле, и сделать тем угодное Богу и монсеньору св. Людовику: пусть те, которые увидят его алтарь, почувствуют тем большее к нему благоговение.

Да ведают все читатели этой маленькой книжки и твердо веруют, что рассказанное мной истинно, как я то сам видел или узнал от него самого. Все же прочее, о чем я свидетельствую понаслышке, примите, если заблагорассудите, в добрую сторону, молясь Господу, чтобы он молитвами монсеньора св. Людовика соблаговолил ниспослать нам все необходимое для души и тела. Аминь.

Histoire de Saint Loys, IX du nom, roy de France.

СОБСТВЕННОРУЧНОЕ ПИСЬМО ЛЮДОВИКА IX СВЯТОГО О ПОХОДЕ В ЕГИПЕТ
(в 1250 г.)

Людовик, Божьей милостью, король французов, своим любезным и верным прелатам, баронам, рыцарям, жителям городов и местечек и всем обитателям королевства Франции, которые получат настоящее письмо, шлет свой привет!

Чести и славы ради святого имени Господа мы считаем себя обязанными оповестить вас о том, что нас постигло.

После взятия Дамиетты, которую Господь наш Иисус Христос в своем неизреченном милосердии предал во власть христиан, и о чем вы должны уже иметь сведение, как о достославном событии, мы держали великий совет и отправились из этого города 20-го дня прошедшего ноября вместе с нашими сухопутными морскими силами, идя против сарацин, собравшихся и расположившихся лагерем возле города Мансуры. Во время этого перехода мы подвергались частым нападениям неприятеля, который был постоянно поражаем: особенно один раз мы убили у них множество людей.

В то же самое время мы узнали, что султан Египта умер; что прежде, нежели он закрыл глаза, послали за его сыном, находившимся на Востоке, приглашая его немедленно отправиться в Египет; что султан приказал своей армии присягнуть его сыну и что до прибытия этого принца поручил вести войну одному из своих эмиров Факардину. Подойдя, мы уверились в истине этих известий.

Нам было невозможно напасть на сарацин при этом городе, ибо рукав Нила, называемый Танис (Ашмун), отделяясь от главного течения реки, протекал между их армией и нашей. Таким образом, мы устроили свой лагерь между Нилом и Танисом. Когда в том месте сарацины снова напали на нас, мы истребили многих из них мечом и еще большее число отбросили в реку.

Так как рукав Нила, называемый Танис, не может быть перейден вброд, то мы начали строить плотину для переправы нашей армии. В течение нескольких дней мы сделали огромную работу, издержали несметные суммы и подвергались величайшим опасностям. Сарацины противопоставляли нашему предприятию всякого рода препятствия и в ответ на наши машины устроили свои; деревянные башни, воздвигнутые нами на плотине, были ниспровергнуты или сожжены греческим огнем. Мы уже потеряли всякую надежду на сооружение плотины, как нам явился перебежчик из сарацинской армии и указал вблизи брод, где христианская армия могла бы переправиться через реку. Посовещавшись с нашими баронами и главными вождями армии в понедельник, на первой неделе поста, мы определили на следующий день, во вторник, рано утром отправиться к назначенному времени, а часть войск оставить для охранения лагеря. На следующий день, прибыв к тому броду, мы перешли реку, не без опасностей; это место оказалось более глубоким, нежели как нам то сказали. Нашим лошадям пришлось переправляться вплавь и подниматься на берег крутой и скалистый.

Совершив переход, мы направились против машин, устроенных сарацинами для разрушения нашей плотины. Наш авангард бросился к машинам; многие были убиты и в том числе некоторые из эмиров. Но с той минуты начался беспорядок в нашей армии; наши, рассеявшись по лагерю неприятелей, достигли Мансуры, умерщвляя всех попадавшихся им на пути; наконец сарацины заметили их неблагоразумие, воодушевились, окружили наших со всех сторон и стеснили их. В этом деле мы потеряли большое число баронов, рыцарей, тамплиеров и госпитальеров, достойных всякого сожаления. Там же пал наш возлюбленный и знаменитый брат, граф Артоа, потеряв здешнюю смертную жизнь. Мы должны скорее радоваться тому, нежели сожалеть, ибо мы уверены, что он заслужил мученический венец и теперь обитает в небесном отечестве.

Пользуясь этим беспорядком, сарацины бросились на нас со всех сторон, осыпали тучей стрел и рубили нас до девятого часа вечера, между тем как мы не имели ни одной метательной машины для отражения их, часть наших рыцарей пала и большинство лошадей было убито или изранено; но с Божьей помощью мы удержали за собой поле битвы и собрали свое войско.

Мы расположились лагерем у машин, отнятых нами у неприятеля, и поставили мост для сообщения с остальной армией, оставленной на другом берегу реки. На следующий день многие из наших получили приказание перейти к нам и поместиться вблизи лагеря: сарацинские машины были разрушены, и мы устроили на мосту перила, чтобы можно было без опаски переходить с одного берега на другой.

В следующую пятницу сарацины, соединив все свои силы с намерением истребить нас, напали на наш лагерь с беспримерной яростью. Вспомоществуемые Божественным Провидением, мы устояли, отбили их нападение и многих из них умертвили. Через несколько дней сын султана, возвратившись с Востока, явился в Мансуру; сарацины, с восторгом встретили его барабанным боем, как своего государя, и силы их увеличились войском, прибывшим вместе с султаном.

С того времени, не знаю, по какому-то суровому приговору Божества, все наши дела совершенно неожиданно изменили свой ход: заразные болезни истребляли людей и лошадей; не было никого, кто не оплакивал бы умерших или умирающих друзей. Христианская армия погибла и уменьшилась наполовину. Недостаток в съестных припасах доходил до того, что многие умирали голодной смертью. Суда, отправляемые из Дамиетты, не могли доходить до нас, ибо галеры и сарацинские суда останавливали их на Ниле. Враги, овладев большей частью нашего флота, захватили, несмотря на все усилия наших, два каравана шедших к нам со съестными припасами и оружием.

Полнейший недостаток в средствах к существованию и прокормлению породил в нашей армии отчаяние и печаль. Угнетенные страданиями от голода и болезни, мы были принуждены оставить лагерь и отступить к Дамиетте, своему последнему убежищу. Но так как участь людей не зависит от их воли, но от того, кто направляет их стопы и располагает ими по приговору Провидения, сарацины, соединив все свои силы, напали на нас 5 апреля со всех сторон. Божеским попущением и во искупление своих грехов мы попались в их руки и вместе с нами наши любезные братья, графы Пуату и Анжу, и все те, которые следовали беретом, и никто не ушел; нас бросили в темницу, при этом многие из наших погибли, и много было пролито крови. Из отправившихся водой большая часть также попались в плен; многие были перерезаны, и целые корабли с больными сожжены без всякого сожаления.

Мы уже находились несколько дней в темнице, когда султан предложил нам перемирие. Он требовал настоятельно и с угрозами, чтобы мы, не отлагая, сдали Дамиетту со всем в ней находящимся и заплатили им за все расходы от начала войны. После долгих переговоров мы сошлись на десятилетнем перемирии со следующими условиями.

Султан должен возвратить свободу нам и тем, которые пришли с нами в Египет, равно как и всем христианам, из какой бы страны они ни были, и которые были захвачены со времени правления Кимеля (Камиля), его деда, заключившего мир с императором (Фридрихом II). Султан соглашался на то, чтобы христиане Св. земли удержали в мире за собой все части Иерусалимского королевства, которыми они владели до нашего прибытия. Со своей стороны мы обязались сдать Дамиетту и заплатить 800 тысяч византинов за выкуп пленных и на покрытие военных издержек. Мы дали слово также освободить всех сарацин, взятых в плен со времени нашей высадки в Египет, и тех, которые находились в плену в Иерусалимском королевстве со времени заключения мира с императором. Сверх того было условлено, что все наше имущество, оставляемое по уходе из Египта, будет вверено охранению султана, пока не представится случая к перевозу его во Францию. Больные христиане в Дамиетте и те, которые останутся некоторое время, чтобы продать свое имущество, могут оставаться в городе известный срок и потом беспрепятственно возвратиться в свою страну сухим путем или морем. Султан обязан дать конвой тем, которые пожелают немедленно отправиться в Иерусалимское королевство.

Таким образом, мы заключили перемирие с султаном и скрепили его обоюдной клятвой. Уже султан шел со своей армией к Дамиетте, где все условия договора должны были исполниться, как Бог попустил совершиться великому событию. Несколько сарацинских воинов, поддерживаемых большинством в армии, бросились на султана утром, когда он встал из-за стола, и нанесли ему тяжелые раны. Они умертвили его сабельными ударами в то время, когда он бросился из палатки, ища спасения; и все это произошло в присутствии многих эмиров и множества сарацин. После такого убийства множество воинов, пылавших яростью, вошли в нашу палатку, желая, как того опасались многие из наших, умертвить нас вместе с прочими христианами. Но милосердие Бога укротило их ярость: они ограничились требованием немедленного исполнения договора, заключенного с султаном. После многочисленных угроз было угодно Господу, этому отцу всякого милосердия, утешителю страждущих, готовому удовлетворить мольбам просящих, чтобы мы утвердили этот договор и получили клятву сарацин, которую они нам дали по закону своей религии. В то же время мы определили срок освобождения пленных и сдачи Дамиетты.

Не без сожаления мы заключали этот договор сначала с султаном, а потом с его войском; но мы наверное знали, что не было никакой возможности удержать Дамиетту в наших руках. Таким образом, по совету баронов Франции мы предпочли для пользы христианства сдать город, который нельзя было защищать, нежели подвергнуть опасности жизнь наших рыцарей и воинов. В назначенный день эмиры приняли от нас Дамиетту и освободили нас, наших двух братьев, графов Бретани, Фландрии, Суассона, баронов, рыцарей как королевства Франции, так и королевств Иерусалимского и Кипрского. Точное исполнение ими этой части договора заставило нас надеяться, что они освободят и всех других христиан, находившихся в их власти.

Окончив это важное дело, мы оставили Египет, назначив поверенных для приема пленных христиан и для сохранения имущества, которое не могло быть взято с нами по малочисленности остававшихся у нас кораблей. После прибытия в Акру, думая постоянно о христианах, оставшихся в плену, мы отправили за ними новых поверенных с кораблями с тем, чтобы они в то же время доставили нам наше имущество, а именно: военные машины, палатки и другие предметы; но эмиры долгое время задерживали поверенных и на их просьбу об исполнении условий договора отвечали одними обещаниями. Наконец, заставив их прождать несколько месяцев, они вместо 12 тысяч христиан, которых следовало освободить, передали поверенным около 400, из которых многие должны были внести за себя деньги. А из вещей, оставленных нами в Дамиетте, они ничего не хотели возвратить.

Но после перемирия, заключенного и утвержденного клятвой, всего ужаснее было то, что нам рассказывали наши поверенные и некоторые из пленных, заслуживающие доверия. Сарацины выбрали нескольких молодых христиан, вывели их, как жертву, и, подняв над их головой меч, принуждали отказаться от религии. Многие по слабости сделались отступниками; другие геройски оставались верными, несмотря на все мучения; нет сомнения, их кровь возопиет ко Господу в пользу христианского народа; они будут нашими ходатаями перед строгим судьей и принесут нам больше пользы в небесном отечестве, нежели сколько они могли бы быть полезными, оставаясь с нами на земле.

Многие больные, оставшиеся в Дамиетте, были умерщвлены; и мы потеряли надежду на точное исполнение договора, хотя сами со своей стороны все исполнили верно.

По заключении перемирия мы думали, что палестинские христиане будут спокойны, по крайней мере, до истечения срока перемирия; и мы намеревались возвратиться во Францию, даже сделали все приготовления к отплытию. Но, видя из случившегося ясно, что эмиры не боятся нарушать клятву, мы совещались с баронами Франции, прелатами, тамплиерами, госпитальерами и тевтонами, а также и с баронами Иерусалимского королевства. Большая их часть считала наш отъезд окончательным падением Св. земли при том расслаблении и крайности, в которых она находится ныне. Они говорили нам, что христианские пленники, оставшиеся в Египте, погибнут и потеряют всякую надежду на освобождение. А потом они полагали, что наше присутствие здесь может принести некоторую пользу и что с Божьей помощью мы будем в состоянии содействовать освобождению пленных и удержанию тех мест, которыми еще владеют христиане в Иерусалимском королевстве; главным образом они рассчитывали на то, что султан Дамаска находится в войне с египтянами и, как уверяют, пойдет мстить за смерть египетского султана. Обдумав все это внимательно и из сострадания к несчастьям Св. земли, на помощь которой мы явились, желая в то же время пособить нашим бедным пленным, несчастье которых мы разделяли сами, мы, несмотря на стремление многих покинуть эту опустошенную страну, предпочли отложить свой отъезд и пробыть несколько времени в Сирии, нежели бросить дело Христа и оставить пленных без всякой надежды.

Мы отправляем во Францию своих возлюбленных братьев, графа Пуатье и графа Анжу, для утешения нашей любезной матери и нашего королевства.

Пусть все, которые носят христианское имя, примут участие в нашем предприятии; и в особенности вы, духовные, кого, по-видимому, Господь избрал, чтобы подавать пример самоотвержения и отваги. Наши враги, сверх богохульства, которое они изрыгают в нашем присутствии, бьют крест розгами и топчут его ногами. Воспряньте же, воины Христовы, соединитесь вместе, изготовьтесь к отмщению оскорблений, нанесенных вашему Богу: последуйте примеру отцов, которые отличились между всеми народами горячностью своей веры и исполнили всю вселенную своей славой. Мы предшествовали вам на этом поприще; теперь идите вы, последуйте за нами и получите награду, хотя и явитесь поздно. Хозяин в Евангелии обращается одинаково хорошо и с последними работниками своего вертограда, и с первыми. Изготовьтесь, и пусть те, которым Бог внушит такое благородное желание, отправятся в апреле или в мае следующего года; те же, которые не поспеют, могут воспользоваться второй экспедицией около Иванова дня.

Дело требует поспешности, и всякое промедление становится пагубным. Прелаты и все верные Христа, помогите нам у Всевышнего жаром своих молитв; прикажите делать то же самое во всех подведомственных вам местах, дабы они могли исходотайствовать для нас у Божественного милосердия те блага, которых мы недостойны по своим грехам.

Дано в Акре, в год Господень 1250-й, в августе.
Epistola Ludovici IX regis (talliae de
captione et liberatione sua ad subditos
suos in regno Franciae constitutes.

«Письмо Людовика IX, короля Галлии, о своем плене и освобождении, к своим подданным, пребывающим в королевстве Франции» помещено в сборнике Бонгара «Gesta Dei per Francos» (Hannov., 1611, с. 1196-1200).

Макризи
ЕГИПЕТСКИЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА IX СВЯТОГО
1249-1250 гг. (около 1400 г.)

МАКРИЗИ. 1372-1442. Из сочинений арабского писателя, родившегося в Каире, особенно замечательны два: «Историческое и географическое описание Египта» и «Путь опознанию правления царей». В последнем произведении автор написал историю эйюбитских султанов Египта, преемников Саладина, потом султанов из мамелюков-багаритов, от 1250 до 1382 г., и начало правления последней династии мамелюков-черкесских.

Отрывки из последнего сочинения, относящиеся к походам Людовика IX, переведены на французский язык Кардонем и изданы у Petitot «Collection complete des memoires relatifs a I'hlstolre de France» (Par., 1819, т. Ill, с. 3 и след.). Полный французский перевод сделан Quatremere (Par, 1842).

Арабский историк излагает судьбу династии Эйюбитов, а именно потомства Саладина, в виде хроники, по годам, и доходит таким образом до времени правления египетского султана Неджэддина, при котором Людовик IX сделал высадку при устьях Нила. В ту эпоху султан Египта находился в войне с султаном Дамаска; услышав о приближении неприятеля, он прекратил войну и, несмотря на тяжкую болезнь, поспешно возвратился в Египет в апреле 1249 г. и приказал эмиру Факреддину стать перед Дамиеттой и воспрепятствовать высадке христиан.

В пятницу, 21-го дня луны зефира, в год этиры 647-й (4 июня 1249 г.) прибыл флот французов в два часа дня; на нем находились бесчисленные войска, предводительствуемые Людовиком (IX), сыном Людовика, короля Франции: франки, владевшие Сирией, присоединились к французам. Весь флот расположился у берега в виду лагеря Факреддина. Король Франции до открытия неприязненных действий отправил через глашатая письмо к султану Неджмеддину; оно было выражено следующим образом:

«Вам не безызвестно, что я считаюсь государем тех, которые исповедуют религию Христа, как вы повелеваете повинующимися закону Магомета; ваше могущество не внушает мне никакого ужаса, и каким образом оно могло бы мне внушить что-нибудь подобное? Я заставлял трепетать мусульман. Испании и гнал их перед собой, как пастух стадо баранов; я истреблял храбрейших из них и обременял оковами их жен и их детей; теперь они стараются расположить меня к миру и отвратить мое оружие дарами. Воины, стоящие под моими знаменами, покрывают собой равнины, и конница моя не менее страшна. Вы имеете одно средство отвратить бурю, угрожающую вам: примите к себе священников, которые наставят вас в религии христианской; обратитесь к ней и почтите крест, иначе я буду преследовать вас повсюду, и Бог решит, кто из нас, вы или я, останется владетелем Египта».

Неджмеддин при чтении этого письма не мог воздержаться от слез и приказал своему секретарю кади Боаэддину написать следующий ответ:

«Во имя всемогущего и милосердного Бога, да будет его благословение над нашим пророком Магометом и над его друзьями. Я получил ваше письмо; оно исполнено угроз, и вы хвалитесь огромным числом своих воинов; или вы не знаете, что мы умеем владеть оружием и что мы наследовали храбрость наших предков? Еще никто не отважился напасть на нас без того, чтобы не испытать на себе нашего превосходства. Припомните наши победы над христианами; мы их изгнали из страны, которой они владели; сильнейшие города пали под нашими ударами. Приведите себе на память тот стих Алкорана, где говорится, что «те, которые несправедливо сражаются, погибнут»; и другой, где сказано: «Сколько раз многочисленнейшие войска были поражены горсткой солдат!» Бог покровительствует правде, и мы не сомневаемся в том, что он защитит нас и сделает тщетными ваши горделивые замыслы».

В субботу французы сделали вылазку на том самом месте, где находился лагерь Факреддина; они раскинули красную палатку для короля; мусульмане сделали некоторые попытки не допустить их на берег; эмир Неджмеддин и эмир Саримеддин были убиты в схватке. В начале ночи эмир Факреддин снялся с лагеря вместе со своей армией и, перейдя мост, который ведет на восточный берег Нила и где находится Дамиетта, направился по дороге в Ашмун-Тани (Мансуру). Вследствие такого его движения французы овладели западным берегом реки. Ничто не может изобразить отчаяния жителей Дамиетты, когда они увидели эмира Факреддина, как он удалялся от их города и предоставил их на жертву ярости христиан; они не осмелились выжидать неприятеля и с поспешностью бежали в ту же ночь. Образ действия мусульманского предводителя был тем менее извинителен, что гарнизон города состоял из большого числа людей и притом из храброго колена Бени-Кенане, и что сам город был более в состоянии выдержать теперь осаду, нежели прежде, когда его обступили франки, в правление султана Эльмеликула Камиля; несмотря на язву и голод, франки могли тогда овладеть городом только после 16 месяцев осады.

В воскресенье утром (6 июня 1249 г.) французы явились перед городом; удивленные отсутствием жителей, они опасались какой-нибудь засады; но вскоре, удостоверившись в бегстве жителей, они, не обнажая меча, овладели городом и всеми его укреплениями. При известии о взятии Дамиетты в Каире произошло всеобщее смятение; с горем помышляли о том, как такой успех увеличит силу и отвагу христиан; неприятель видел, как малодушно бежала перед ним мусульманская армия, и захватил в свои руки бессчисленное множество оружия всякого рода и припасов, военных и съестных. Болезнь султана, увеличивавшаяся с каждым днем и препятствовавшая ему действовать в таких критических обстоятельствах, довершила отчаяние египтян; никто не сомневался, что царство сделается скоро добычей христиан.

Султан, негодуя на малодушие гарнизона, осудил 50 главных начальников удавить; напрасно они ссылались на отступление эмира Факреддина; султан отвечал им, что они» заслужили смерть уже тем, что оставили Дамиетту без его приказания: один из таких начальников, осужденный погибнуть вместе с сыном, молодым человеком редкой красоты, просил казнить его прежде сына; султан отказал ему в этой милости, и отец имел горе видеть умерщвление сына на своих глазах.

После этой казни султан повернулся к эмиру Факреддину: «Какое сопротивление оказал ты, — спросил он раздраженным голосом, — и какую битву ты дал? Ты не мог устоять одного часа против франков: следовало иметь более твердости и мужества». Начальники армии боялись при гневе султана за жизнь Факреддина; они дали понять эмиру, что готовы умертвить своего повелителя. Факреддин отказался согласиться на то и после говорил им, что султан может прожить всего несколько дней; но если он захотел бы их потревожить, то они всегда могут отделаться от него.

Неджмеддин, несмотря на свое печальное положение, распорядился своим отъездом в Мансуру; он сел на военный корабль (по-арабски, собственно на машинный корабль, то есть с бойницами и греческим огнем) и прибыл туда в среду, 25 зефера (9 июня 1249 г.). Прежде всего он укрепил этот город, и вся армия была занята такой работой. Суда, которыми начальствовал султан, еще до своего отправления, явились нагруженные войском и припасами всякого рода; все способные носить оружие стали под его знамена; арабы прибыли в большом числе.

В то время, когда султан делал все эти приготовления, французы усилил меры к защите Дамиетты и поместили там многочисленный гарнизон.

В понедельник, в последний день луны ребиуль-эвель (12 июля 1249 г.), в Каир доставили 36 пленных христиан из тех, которые охраняли лагерь от набега арабов, и между ними было 2 рыцаря. В 5-й день той же луны привели тридцать семь; в 7-й — двадцать два и в 16-й (20,22 и 30 июня) — сорок пять, между которыми было три рыцаря.

Различные христианские князья, владевшие берегами Сирии, сопровождали франков, и их владения оставались незащищенными. Жители Дамаска воспользовались этим обстоятельством, чтобы осадить Си-дон; после некоторого сопротивления этот город должен был сдаться; слух об овладении Сидоном произвел великую радость в Каире: этим утешались из-за потери Дамиетты.

Каждый день брали в плен французов: в 18-й день луны диемазиль-эвель (29 августа 1249 г.) их взяли 50 человек.

Болезнь султана увеличивалась, и враги отчаялись в его выздоровлении; он страдал в одно и то же время фистулой и язвой в легких; наконец, он умер в ночь на понедельник, в 15-й день луны (22 ноября), назначив своим преемником сына Туран-шаха, Неджмеддину было 44 года от роду, и правил он 10 лет; он первый учредил воинство из рабов или мамелюков-багаритов (рабов морских), названных так потому, что они помещались во дворце, который был построен этим султаном на о. Расудахе, напротив Старого Каира. Впоследствии это воинство овладело престолом Египта.

Едва он умер, как султанша Шегерет-Эддур, его жена, позвала к себе полководца Факреддина и евнуха Диемаледдина; она возвестила им смерть султана и просила помочь ей нести бремя правления в столь трудные времена; все трое определили держать в тайне смерть султана и действовать его именем, как бы он еще жил; о смерти же его обнародовать только по прибытии Туран-шаха, к которому были отправлены вестники.

Несмотря на все предосторожности, французы узнали о смерти Неджмеддина: их армия немедленно оставила равнины Дамиетты и расположилась при Фарискуре (на восточном берегу Нила, в 13 милях от Дамиетты); суда, нагруженные военными и съестными припасами, поднимались по Нилу и доставляли все необходимое в изобилии.

Эмир Факреддин послал письмо в Каир, чтобы предуведомить жителей Каира о приближении французов и убеждать их пожертвовать жизнью и имуществом для защиты отечества. Это письмо было читано с кафедры главной мечети, и народ отвечал на него стонами и рыданиями; все были в смущении и ужасе: смерть султана, которую подозревали, увеличивала замешательство; самые малодушные замышляли оставить город, который, по их мнению, был не в состоянии противиться французам; самые отважные, напротив, пошли к Мансуре, чтобы соединиться с мусульманской армией.

Во вторник, в первый день луны рамадана (7 декабря 1249 г.), произошли небольшие стычки между отдельными отрядами обеих армий; однако это не помешало французской армии расположиться при Шармесахе (в 43 милях от Дамиетты); в понедельник, в 7-й день той же луны (13 декабря 1249 г.), она подошла к Бермуну (в 12 милях от Мансуры).

В воскресенье, в 13-й день той же луны (19 декабря 1249 г.), христианская армия появилась перед Мансурой; между ней и египетским лагерем протекал рукав Ашмун, Назир-Дауд, князь Карака (Крака), стоял на западном берегу Нила с несколькими отрядами; французы очертили свой лагерь, окопали его глубоким рвом и обвели палисадом; потом они выдвинули машины, чтобы метать камни в египетский лагерь; флот их прибыл в то же самое время, и начали сражаться на сухом пути и на воде.

В среду в 15-й день той же луны (2 Декабря 1249 г.), шесть перебежчиков явились в лагерь мусульман и известили, что христианская армия начинает нуждаться в съестных припасах.

В день байрама (первый день луны шеваля, который приходился в четверть 6 января 1250 г.) взяли в плен одного князя, и успех был различен; мусульмане особенно старались брать в плен, чтобы получать сведения о враге, и употребляли для него всякого рода военные хитрости. Один войн из Каира придумал всунуть голову в дыню, которую он выдолбил внутри, и таким образом приблизился вплавь к лагерю французов; христианский воин не подозревая хитрости, бросился в Нил, чтобы поймать дыню, тогда египтянин, отличный пловец, потащил его за собой и привел к своему предводителю.

В среду, в 7-й день луны шеваля (12 января 1250 г.), мусульмане овладели большим судном, на котором находилось сто воинов, предводительствуемых значительным лицом. Через неделю, в четверг, в 15-й день той же луны, французы вышли из лагеря, и вся их кавалерия тронулась; произошла небольшая схватка, и со стороны французов осталось на месте 40 рыцарей с лошадьми.

В пятницу (14 января) в Каир отвели 67 пленных, между которыми находилось три значительных лица. В четверг, в 22-й день той же луны (27 января) загорелось большое судно у французов, что было принято за счастливое предзнаменование для мусульман.

Изменники показали французам брод на канале Ашмун; 1400 всадников переправились и неожиданно напали на лагерь мусульман во вторник, в 5-й день луны зилькаде (8 февраля 1250 г.), во главе их стоял брат короля Франции. В то время эмир Факреддин был в бане; он вышел поспешно, сел на коня без узды и седла в сопровождении нескольких рабов; неприятель окружил его со всех сторон; рабы малодушно оставили своего господина и он очутился посреди французов; напрасно он защищался, ему пришлось пасть под ударами. После убиения Факреддина французы отступили к Джедиле; вслед затем вся их конница подошла к Мансуре, сбила ворота и ворвалась в город. Мусульмане бежали направо и налево; король Франции проник до самого дворца султана, и победа, казалось, была уже на его стороне, как явились мамелюки-багариты*, предводительствуемые Бибарсом, и вырвали победу у христиан; они с яростью напали на них и принудили отступить. Между тем пододвинулась французская пехота, чтобы перейти через мост; если бы ей удалось такое предприятие, то поражение египетской армии и потеря города Мансуры были бы неизбежны. Ночь разделила обе стороны; французы в беспорядке отступили к Джедиле, оставив на месте 1500 убитых; они окружили лагерь стеной и рвом; их армия была разделена на два отряда, из которых менее значительный расположился на канале Ашмун, а самый многочисленный — на главном рукаве Нила, который протекает мимо Дамиетты.

______________________

* При Людовике IX отряд мамелюков состоял еще не более как из 800 человек.

______________________

Тогда пустили голубя в Каир, сначала в тот момент, когда французы овладели лагерем Факреддина, и у него под крылом было письмо, возвещавшее об этом несчастье жителям: эта печальная новость повергла город в отчаяние, увеличенное прибытием беглецов; ворота Каира оставались всю ночь открытыми для приема их. Второй голубь с известием о победе над французами восстановил спокойствие в городе; радость сменила прежнюю печаль; все поздравляли друг друга со счастливым событием и давали публичные празднества.

Едва Туран-шах узнал о смерти отца Неджмеддина, как немедленно выехал из Хусн-Кейфа (на р. Тигр); он оставил город в сопровождении 50 всадников в 15-й день луны рамадана и прибыл в Дамаск к концу той же луны. Получив присягу от всех правителей городов в Сирии, он отправился далее в 27-й день луны шеваля по дороге в Египет; известие о его прибытии ободрило мусульман; смерть Неджмеддина не была еще обнародована, служба у султана шла своим чередом; ему приготовляли стол, как бы живому, и все приказания давались от его имени. Государством управляла султанша, и в своем уме она находила средства для всего; узнав о прибытии Туран-шаха в Салиех, она отправилась туда и вручила ему верховную власть. Новый султан хотел явиться во главе войска и пошел в Мансуру, куда и прибыл в 6-й день луны залькаде (8 февраля 1250 г.).

Суда, отправляемые из Дамиетты, доставляли в лагерь французов всякого рода продовольствия в изобилии; в Ниле вода была в то время самая высокая (ошибка: потому что вода в Ниле поднимается на большую высоту в сентябре). Туран-шах приказал построить много судов и перевез их совсем готовыми в соседний канал Мегале; там они были спущены на воду, получили экипаж и стали в засаду. Когда небольшой флот французов появился перед устьем канала Мегале, мусульмане вышли и бросились на французов. Пока оба флота сражались, другие египетские суда прибыли из Мансуры и напали на французов; напрасно они пытались бежать; в этом деле было убито или взято в плен до тысячи христиан. Следствием такой победы было то, что 52 судна, наполненные продовольствием, были отняты, и плавание по Нилу и сообщение лагеря с Дамиеттой прервано; в войске христиан открылся страшнейший голод. Мусульмане окружили французов со всех сторон, так что они не могли ни идти вперед, ни отступить.

В первый день луны зильгиге (7 марта 1250 г.) французы захватили семь судов, но люди, находившиеся на них, имели счастье убежать. Несмотря на все превосходство египтян на Ниле, французы попытались еще раз отправить груз из Дамиетты, но его перехватили, и 32 судна были взяты и отведены в Мансуру в 9-й день луны зильгиге (16 марта); эта новая потеря довершила их бедствия: они предложили султану перемирие и отправили послов для переговоров. Эмир Зейиеддин и кади Бедреддин были назначены для сношения с ними. Французы предлагали сдать Дамиетту с условием, чтобы им возвратили Иерусалим и некоторые местности Сирии. Это предложение было отвергнуто и переговоры прекратились.

В пятницу, в 27-й день луны зильгиге (1 апреля 1250 г.), французы сожгли все военные машины и деревянные постройки, а вместе повредили почти все свои суда.

В 648 году эгиры, в ночь на вторник, в 3-й день луны мугаррема (5 апреля 1250 г.), вся французская армия снялась с лагеря и направилась по дороге в Дамиетту; несколько судов, сохранившихся у них, спустились в то же время по Нилу. В среду на рассвете мусульмане, заметив отступление христиан, преследовали их и тревожили нападениями: главное дело было при Фарискуре; французы были разбиты и обращены в бегство; 10 тысяч осталось на поле битвы, а другие говорят — 30 тысяч; более 100 тысяч пехотинцев и служителей были обращены в рабство; лошади, мулы, палатки и другие сокровища составили богатую добычу; со стороны же мусульман убито всего 100 человек. Мамелюки-багариты под предводительством Бибарса Эльбондукдари особенно отличились в этом деле. Король Франции, сопровождаемый несколькими князьями, удалился на небольшой холм; он сдался под условием сохранения жизни евнуху Джемаледдину-Мухсуну-Эльзалиги; на него наложили железную цепь, отвели в таком виде в Мансуру и заключили в доме Ибрагима бен-Локмана, секретаря султана, под стражей евнуха Сагила; брат короля был взят в то же время и отведен в тот же дом; султан доставлял им средства к существованию.

Многочисленность пленных начинала затруднять; султан приказал Сейфеддину умертвить их; каждую ночь этот жестокий раб мстительности своего властелина выводил 300 или 400 человек из темницы и, отрубив им голову, бросал их в Нил; таким образом погибло 100 тысяч французов.

Султан, отправившись из Мансуры, прибыл в Фарискур, где и приказал построить великолепную палатку: в то же время он приказал поставить на Ниле деревянную башню и, освободившись от жестокой войны, предавался там разврату.

Победа, одержанная им, была слишком блестяща, чтобы не вразумить собой народы, подчинявшиеся ему; он писал эмиру Джемаледдину бен-Агмуру, правителю Дамаска, собственноручное письмо, следующего содержания:

«Хвала Всемогущему, который обратил нашу печаль в радость; ему одному мы обязаны победой; милости, которыми он осыпал нас, бесчисленны, а последняя из них самая драгоценная. Возвести народу Дамаска или скорее всем мусульманам, что Бог даровал нам полную победу над христианами в то самое время, когда они замышляли нашу погибель. В понедельник, в первый день этого года, мы открыли нашу сокровищницу и роздали наши богатства войску вместе с оружием; мы призвали к себе на помощь колена арабов, и бесчисленное множество людей стояло под нашими знаменами. В ночь со вторника на среду наши враги снялись с лагеря и вместе с обозом отправились к Дамиетте. Несмотря на мрак ночи, мы преследовали их: 30 тысяч человек остались на месте, не считая погибших в Ниле. В ту же реку мы побросали бесчисленное множество пленных. Их король удалился в Миниех; он молил нас о милосердии, и мы даровали ему жизнь и оказали почести, должные его сану. Дамиетту снова взяли».

Вместе с письмом султан отправил шапку короля, которая свалилась с него во время битвы; она была пурпуровая, обшитая серым мехом; правитель Дамаска надел королевскую шапку на голову и в ней читал всенародно то письмо. Какой-то поэт по поводу этой шапки написал следующие стихи: «Шапка француза была бела как бумага; наши сабли окрасили ее в неприятельскую кровь и изменили цвет».

Мрачная и уединенная жизнь, которую вел султан, раздражала умы всех, он держал при себе нескольких любимцев, приведенных им из Хусн-Кейфа; их он облек в высшие государственные должности, отнятые у старых слуг его отца; особенно он обнаруживал непримиримую ненависть к мамелюкам-багаритам, хотя они так много содействовали последней победе; его разврат истощил казну, и чтобы наполнить ее, он вынудил султаншу Шегерат-Эддур отдать ему отчет в богатствах Неджмеддина, его отца. Испуганная султанша просила защиты у мамелюков-багаритов; она представила им свои заслуги, оказанные государству в затруднительные времена, и неблагодарность Туран-шаха, который обязан ей своей короной. Эти рабы, и без того раздраженные против Туран-шаха, не колеблясь, приняли сторону султанши и решились умертвить властителя. Для приведения в исполнение своего замысла они избрали то время, когда он бывает за столом. Бибарс нанес ему первый удар саблей, который он отразил рукой, но пальцы его были отрублены. Он убежал в башню, построенную им на берегу Нила и находившуюся близко от палатки. Заговорщики преследовали его и, увидев ворота запертыми, подожгли башню. При этом присутствовала вся армия; но так как Туран-шаха вообще ненавидели, то никто не принял его стороны. Напрасно он кричал сверху, что отказывается от престола и возвратится в Хусн-Кейф; заговорщики были непреклонны. Наконец, пламя обхватило башню, и он бросился в Нил; но его одежда зацепилась, и он повис на некоторое время; находясь в таком положении, он получил несколько сабельных ударов и упал в воду, где и утонул. Таким образом, железо, огонь и вода собрались вместе, чтобы лишить его жизни. Его тело оставалось три дня на берегу Нила, и никто не осмеливался предать его погребению. Посол багдадского калифа выхлопотал себе такое право и похоронил его.

Этот жестокий султан, вступая на престол, задушил своего брата, Адил-шаха; четыре мамелюка-багарита взяли на себя такое поручение. Это братоубийство не осталось безнаказанным, и те же самые четыре мамелюка более других настаивали на его погибели. Этим султаном окончилась фамилия Эйюбитов (потомков Саладина), которые владели Египтом 80 лет, при 8 правителях.

После умерщвления Туран-шаха, султанша Шегерет-Эддур была провозглашена властительницей Египта; она была первой рабыней, правившей в этой стране.

Одни говорят, что она была турчанка, а другие считают ее армянкой. Султан Неджмеддин купил ее и любил столь страстно, что водил ее с собой на войну и никогда не покидал. Она имела от этого султана одного сына по имени Камель; он умер в детстве. Эмир Азеддин-Аибег, родом туркоман, был назначен предводителем войск; имя султанши помещалось на монетах.

Эмир Абу-Али договаривался с королем Франции о выкупе и сдаче Дамиетты. После различных прений было определено, что французы очищают Дамиетту, а король и все пленные, находящиеся в Египте, освобождаются под условием внести наличными деньгами половину суммы, которая будет назначена для выкупа. Король Франции приказал правителю Дамиетты сдать город; но он отказался повиноваться, и нужно было новое приказание. Наконец, этот город подчинился мусульманам, оставаясь одиннадцать месяцев в руках неприятеля. Король заплатил 400 тысяч золотых, как за себя, так и за королеву, своего брата и других князей, бывших с ним. Все франки, взятые в плен при султанах Годил-Камиле, Салих-Неджмеддине и Туран-шахе, получили свободу; их было числом 12 100 человек и 6 женщин. Король со всеми французами перешел на западный берег Нила и сел на корабль для отплытия в Акру в субботу (? мая 1250 г.).

Поэт Эссагиб-Гиеманеддин бен-Мартруб по поводу удаления короля написал следующее:

«Передайте королю Франции, когда вы его увидите, эти стихи, начертанные другом правды:

Смерть служителей Мессии была наградой, ниспосланной вам Богом.

Вы пристали к Египту, рассчитывая им овладеть; вы вообразили себе, что эта страна населена трусами; о вы, барабаны, наполненные ветром!

Вы думали, что минута погибели мусульман наступила, и эта ложная мысль закрыла от ваших глаз все препятствия.

По своему прекрасному характеру вы бросили своих воинов на равнинах Египта, и могила разверзлась под их стопами.

Что осталось от шестидесяти тысяч, которые вас сопровождали? — убитые, раненые и пленные!

Пусть Бог чаще внушает вам подобные намерения; они причинят погибель христианству, и Египту нечего будет бояться его неистовства.

Без сомнения, ваши духовные предсказывали вам победу; их предсказания ложны.

Примите в соображение лучше следующий, более верный оракул:

"Если жажда мщения побудит вас вернуться в Египет, то будьте уверены, что дом Локмана* еще стоит на месте, что цепь готова и евнух не дремлет"».

Путь к познанию правления царей.

______________________

* Поэт намекает на подробности плена Людовика IX, см. выше.

______________________

Готфрид Болье
ВТОРОЙ ПОХОД ЛЮДОВИКА IX СВЯТОГО И ЕГО СМЕРТЬ
1269-1270 гг. (в 1274 г.)

ГОТФРИД БОЛЬЕ (GAUFRIDUS DE BELLOLOCO, ПО ФРАНЦ.: GEOFFROI DE BEAU LIEU. XIII В.). Этот монах Принадлежал к Ордену предикаторов и был духовником Людовика IX. Он сопровождал короля во всех походах, и написанное им произведение «Жизнь Людовика IX» послужило главным источником для позднейших историков.

Она издана у Duchesne. Historiae Francorum scriptores, t. V, с. 444 и т.д.

Автор, будучи неотлучно при Людовике IX в качестве его духовника, последовательно описывает в XXXVI главах всю жизнь короля и таким образом доходит до последнего события его царствования, а именно до Второго крестового похода, окончившегося в Тунисе.

XXXVII. О предположении вторичного пилигримства в Св. землю. Хотя святой король был уже один раз совершенно обманут в своих надеждах на распространение христианской веры, но тем не менее, слушая рассказы о бедствиях, отчаянии и ежедневных опасностях Св. земли, он вознамерился в конце своих дней предпринять что-нибудь решительное на служение Богу, и в чем не легко было бы ему воспрепятствовать. Им овладела благочестивая мысль отплыть для борьбы с опасностями, которым подвергалась Св. земля, если то будет угодно Богу, и он начал прилагать к тому все свое старание. К всеобщему удивлению, король стал, сколько мог, уменьшать расходы по своему дому. Однако он не хотел поспешно приступать к этому делу под влиянием побуждений одного своего сердца. Вследствие того он уничиженно и благоговейно совещался через тайного посла с первосвятителем Папой Климентом (IV, ум. в 1268 г.); Папа, как муж мудрый, сначала опасался и долго обсуждал дело, но наконец благосклонно согласился и одобрил благочестивое предположение. Кроме того, он отправил во Францию по этому же делу и по просьбе короля своего легата Симона, пресвитера-кардинала церкви св. Цецилии. XXXVIII. Каким образом король второй раз принял крест. Возымев намерение принять крест, Людовик созвал в Париже прелатов, князей, баронов, рыцарей и множество других людей. Собрав их вместе, король католический сам в присутствии легата сделал преславное и убедительное обращение к присутствующим; он воодушевлял их к отомщению оскорблений, нанесенных Спасителю в Св. земле, и к заботам о завоевании наследия христиан, которые по нашим грехам находилось столь долгое время в руках неверных. Так рассуждал благочестивый король о всем этом и о прочем, что относится к тому же делу. Когда и легат произнес свою речь, король первым принял крест с великим благоговением, а за ним три его сына и множество графов, баронов и рыцарей; крест принял и как те, с которыми король переговорил уже о том тайно, так и другие, сердца которых тронул сам Бог.

XXXIX. О том, как он заботливо приготовлялся к походу. Каким горел он жаром после взятия креста, как старался убедить к тому же вельмож богатыми подарками и обещаниями, как нетерпеливо ускорял сборы к походу, изготовлял корабли, — о всем этом могут свидетельствовать те, которые с ним разделяли его заботы. При первом случае он пустился в дорогу и в назначенное время прибыл в гавань Эг-Морт (portum Aquarum-Mortuarum, ныне Aigues-Mortes), но там он испытал величайшую досаду и тоску вследствие обмана мореходов и отсутствия судов, которые не были приготовлены к обещанному времени. Таким образом, он сел на корабль гораздо позже, нежели думал.

XL. О намерении идти в Тунис. Когда все корабли, какие только посылали, собрались по условию у Сардинии, все вожди армии явились к королю, и на общем собрании было решено идти на завоевание царства Туниса (regnum Tunicii) прежде, нежели они отправятся в Св. землю или Египет. Мы полагаем, что здесь следует объяснить причины, побудившие короля составить такой план, ибо многие выразили по этому поводу изумление и поднимали ропот: казалось, что следовало бы идти прямо на помощь Святой земле.

XLI. Причины, по которым король согласился идти на Тунис. Еще прежде, нежели король принял вторично крест, к нему часто являлись послы от владетеля Туниса, и наш король равным образом часто отправлял своих послов к нему. Владетель же Туниса давал почувствовать через людей, заслуживающих веры, что он имеет большую склонность к христианской религии и очень легко мог бы сделаться христианином, если бы к тому представился приличный случай и если бы можно было то сделать, не уронив своей чести и не опасаясь мщения сарацин. Вследствие того католический король, горя желанием пособить ему, говорил однажды: «О если бы я мог дожить до того, чтобы сделаться восприемником такого крестника». Под влиянием такой надежды он намеревался отправиться в Каркассону и Нарбонну, как будто с целью посетить свои владения, а на деле ему хотелось быть поближе к тому месту, если Бог внушит владетелю Туниса исполнить то, что он обещал. При этом мне не следует умолчать, что в тот самый год, когда благочестивый король Людовик должен был в последний раз отплыть за море, владетель Туниса отправил к нему торжественное посольство; в праздник св. Дионисия король с большой церемонией крестил в самой церкви св. Дионисия известного еврея, сам принял его от купели вместе с вельможами и при этом желал, чтобы те послы были свидетелями такого торжественного крещения. После того, призвав их, он говорил им с большой любовью: «Скажите от меня вашему повелителю, что я столь пламенно желаю спасения его души, что согласился бы провести все дни жизни моей в сарацинской темнице и не видеть солнечного света, лишь бы только ваш государь и ваш народ от чистого сердца сделались христианами». О благочестивая речь и достойная быть принятой! О слово по истине католическое и преисполненное веры и благодати! Король католический желал бы благоговейно, чтобы та христианская вера, которая во времена блаженного Августина и других православных отцов процветала в Африке и преимущественно в Карфагене, процветала бы снова в наше время и распространилась ко славе и чествованию Иисуса Христа. Таким образом король размышлял, что если столь многочисленное и знаменитое войско вдруг явится перед Тунисом, то едва ли владетель его может другой раз представить своим сарацинам такой удобный предлог для крещения, которое спасет от смерти как его самого, так и всех, кто пожелает обратиться в христианство; при таком положении дел он может вместе с тем сохранить за собой свои владения. Сверх того королю дали понять, что если бы владетель Туниса воспротивился, то будет весьма легко завоевать этот город, а вместе с ним и всю землю. Королю напоминали, что Тунис, наполнен золотом, серебром и несметными богатствами, тем более, что с давнего времени он никем не был завоеван. Таким образом, являлась надежда, что если с Божьей помощью Тунис будет взят христианами, то в его сокровищницах можно почерпнуть много средств для возвращения Св. земли. Между тем до сих пор из страны Туниса султан Вавилона (Каира) получал большую помощь конницей, оружием и воинами ко вреду Св. земле. Наши бароны полагали, что если этот ядоносный корень будет совсем вырван, то все христианство и Св. земля получат от того большую пользу. А так как было писано, что «где одно служит для другого, то это одно и то же», и так как поход в Тунис предпринимался для расширения чести имени Христова и в особенности для вспомоществления св. земле и на ее пользу, то такое предприятие не казалось противоречащим данным обетам креста, и даже оно оставалось тем же самым делом; ибо этот поход служил поддержкой и приготовлением к более скорому возвращению Св. земли. Если же исход этого предприятия был не тот, какого ожидали верующие, то мы должны приписать то, по таинственному приговору Господню, самим себе и своим грехам.

XLII. О прибытии короля в Тунис. Таким образом, сев на суда, мы пристали беспрепятственно к берегам Африки в виду Туниса и раскинули свои палатки близ Карфагена. Вскоре наши мужественно и победоносно овладели всем местом, где стоял тот знаменитый Карфаген, и его окрестностями. При этом было умерщвлено много сарацин и добыты съестные припасы и все прочее, необходимое для войска. Стычки происходили ежедневные и побоище было великое; но все это и тому подобное я предоставляю изложить тем, которые умеют лучше меня писать о военных подвигах.

XLIII. О приключившейся там смертности. Христианское войско простояло там в палатках около 4 месяцев, и последовала великая смертность людей как по причине дурной погоды и почвы, так и вследствие недостатка здоровых деревьев и пресной воды. При этом погибли многие рыцари и благородные бароны: между ними скончался светлейший граф Ниверноа, Иоанн, сын благочестивого короля, смерть которого потрясла Людовика. Но король в своем благоразумии и твердости скоро утешился относительно этой последней смерти, насколько то было возможно.

XLIV. O благочестивой и оплакиваемой кончине благочестивого короля, и как он держал себя, умирая. Вскоре после того, в этом же самом лагере, сам король, блаженной и преславной памяти, Богом возлюбленный, людям милый, после всех своих трудов для веры, после столь тяжких лишений, понесенных им неутомимо на пользу религии и распространения церкви, волей Господа, пожелавшего кончить счастливо его труды и славно воздать за них, впал в беспрерывную лихорадку и слег в постель, совершив над собой благоговейно все таинства церкви в здравом и ясном уме. Когда мы совершили миропомазание и читали семь псалмов с литанией, он сам говорил стихи псалмов и, поминая святых на литании, благочестиво взывал к их заступничеству. При очевидном приближении последнего часа он не заботился ни о чем, как только о делах, касающихся Бога и прославления веры Христовой; так, когда ему было уже тяжело говорить, несмотря на то, этот муж, полный божества и поистине католический, в нашем присутствии сказал: «Будем стараться ради имени Бога о том, чтобы католическая вера могла быть проповедана и насаждена в стране Туниса. О, кто мог бы быть способным для отправления туда проповедником!» И он назначил для того монаха из ордена предикаторов, который уже бывал там и был известен владетелю Туниса. Вот каким образом довершал свою жизнь истинный почитатель Бога и постоянный ревнитель веры христовой, исповедуя таким образом истинную религию. Когда же его телесные силы и дар слова стали ослабевать, он не переставал, насколько мог, призывать имена своих святых, в особенности же блаженного Дионисия, главного патрона своего королевства. В этом положении, Мы слышали, как он несколько раз лепетал конец того гимна, который поется в честь блаженного Дионисия, а именно: «Молим, Господи, дай нам именем твоей любви, узреть блага мира и не трепетать пред его бедствиями». Эти слова он повторял много раз. Также часто он произносил начало молитвы к св. апостолу Иакову: «Будь, Господи, святителем и стражем твоего народа», и поминал других святых. Наконец, когда наступил последний час, слуга Христов, протянувшись в форме креста на ложе, посыпанном пеплом, отдал свой блаженный дух Создателю, и именно в тот самый час, когда и Сын Божий испустил дух на кресте для спасения мира. Без сомнения, о такой христианской и счастливой кончине следует плакать, но следует и радоваться (далее — длинное рассуждение о том, почему должно радоваться и почему должно плакать). Отошел же он к Господу в день после праздника св. Варфоломея (25 августа), в девятом часу дня (по нашему, в третьем пополудни), в год Господень 1270-й.

XLV. О прибытии короля Сицилии к Тунису. Заметим, что в тот самый час, когда дух блаженного короля оставил тело, и даже в ту самую минуту светлейший король Сицилии (Карл Анжу), брат преславного короля Франции, пристал к гавани по Божескому устроению и вступил в наш лагерь. Его прибытие утешило немало наши сердца, удрученные скорбью по случаю смерти короля, и радость наша была велика о явившейся к нам помощи. В то же время присутствие столь победоносного государя немало поразило сердца сарацин, которые могли воодушевиться известием о кончине короля. XLVI. О там, как его кости были удержаны в лагере. Святые кости его тела, по воле нового короля Филиппа (III), я и другие, назначенные для того, должны были немедленно проводить во Францию, а именно в церковь блаженного Дионисия, где король назначил место своего погребения, если ему придется умереть в этой земле до утверждения в ней христианства. Но после, посоветовавшись с королем Сицилии, Филипп удержал при себе святые останки в надежде, что заслугами его святого отца войско будет иметь хороший успех и предохранится от несчастья.

XLVII. О перенесении сердца его и внутренностей в Сицилию. Впрочем, когда тело его было отварено и отделено от костей, благочестивый король Сицилии просил и получил от своего племянника, короля Филиппа, сердце и внутренности покойного. После того он приказал с большими почестями перенести эти останки в Сицилию и укрыть в одном знаменитом кафедральном аббатстве близ Палермо с торжественной процессией всего духовенства и народа. Когда мы, возвращаясь из Туниса и проходя мимо Палермо, посетили то прекрасное аббатство, слышали от многих людей, заслуживающих веры, что там произошло много чудес после перенесения туда святых останков. Но с какой почестью, благоговением и почитанием были встречаемы кости его, которые нес с собой король Филипп, возвращаясь из Туниса! Духовенство и народ стекались везде процессией для того, чтобы взглянуть или прикоснуться до того помещения, в котором неслись драгоценные останки, когда король проходил через Сицилию, Калабрию, священный город Рим, Витербо, где тогда происходило совещание кардиналов по случаю выбора Папы, Болонию и другие города Ломбардии; все, находившиеся при короле, могут о том свидетельствовать.

XLVIII. О прибытии священных костей во Францию. Если верующие народы в чужих землях встречали святые останки с такими почестями и процессиями, то кто может рассказать, с какими благочестивыми и слезными процессиями стекался отовсюду народ и духовенство и как благоговейно принимал эти останки, когда светлейший король вступил вместе с костями отца в королевство Францию?

ХLIХ. О погребении его в церкви св. Дионисия. Наконец, прибыв во Францию к св. Дионисию, где, как мы сказали, король назначил место своего погребения, мы предали погребению его святые кости в собрании прелатов, баронов и многочисленного духовенства, в присутствии его сына, короля Филиппа, рядом с его благочестивейшим отцом Людовиком (VIII). Филипп же, лучший сын лучшего отца, всегда сохранял верно и благочестиво память о нем при жизни и при смерти.

Был же он погребен в год Господень MCCLXXI (1271-й), в пятницу, перед Троицыным днем.

Vita Ludoviei Noni, regis Francorum.

Вильгельм Трипольский
БИБАРС, МАМЕЛЮКСКИЙ СУЛТАН
1260-1273 гг. (в 1273 г.)

ВИЛЬГЕЛЬМ ТРИПОЛЬСКИЙ (GUILLELMUS TRIPOLITANUS. Родился в 1201 г.). Он был одним из знаменитых миссионеров на Востоке и папским нунцием; родился в городе Триполе. Папа посылал его в Татарию, и, возвратившись из путешествия, Вильгельм составил в виде отчета «Книгу о состоянии сарацин после возвращения короля Людовика (IX) из Сирии», которая была им представлена Папе Григорию X (1271-1276 гг.); но она до сих пор не издана, и только отрывок из нее помещен в сборнике Duchesne. Historiae Francorum scriptores etc. (Par., т. V, с. 432 и след.). Мы привели его в целости, исключая небольшую первую главу.

В первой главе дается краткий обзор мусульманских государств — после низвержения Эйю-битов и пленения Людовика Святого в 1250 г. до возведения на престол Каира бывшего предводителем мамелюков Бибарса Бондогара в 1260 г.

II. О процветании нынешнего султана и о его имени. Этот султан (Бибарс, принявший по вступлении на престол имя Малек-Эльвегер-Бондогар), можно сказать, в военном искусстве не уступал императору Юлиану (Juliano Caesare), а своими злодеяниями не был ниже Нерона. Он успел подчинить себе пять государств, в которых царствовал и правил единовременно: царство Египет; королевство Иерусалимское, где некогда господствовали Давид и Соломон; царство Сирию со столицей Дамаск; царство Алеппо, в земле Эмат и царство Аравию, страну детей Моава и Аммона. Этот султан уже погубил 280 своих эмиров и друзей, по двое, по трое или по четыре вместе, под тем предлогом, что они будто бы хотели его умертвить. Тем же, которые остались в живых, он внушил такой страх, что они не осмеливались перейти из одного дома в другой, ни говорить друг с другом, ни называть себя приятелем кого-нибудь. Чтобы всех заставить трепетать перед собой, он, переодевшись, разъезжал с немногими, с четырьмя, пятью или семью спутниками, и когда думали, что он в Египте, он ездил по Азии, и наоборот; так что немногие, и даже никто, кроме своих, не могли знать, где он находится со своими приближенными. И если кому случится увидеть его и узнать, он запрещал говорить: «Вот султан» или кланяться ему: все должны были молчать, как бы глаза у них были закрыты, и пока он не проехал, никто не дерзал говорить: «Султан здесь или там». И не вздумай кто-нибудь спросить: «Где находится султан?» Он приказал умертвить одного несчастного за то, что тот при встрече с ним сошел с лошади, стал на колени, преклонил голову и поклонился ему, так как он узнал султана, шедшего со своей небольшой свитой; спутников же умерщвленного он отпустил с миром, ибо они его не узнали.

Когда он тайно готовился идти в пилигримство ко гробу Магомета в Мекку (Медину), один из его эмиров (admirallus), друг его и человек домашний, подошел к нему и почтительно просил взять его с собой в святое странствование. Султан спросил: «Откуда ты знаешь, что я должен странствовать?» Несчастный ответил: «Повелитель, я расспрашивал и узнал, что вы намерены отправиться в дорогу». По приказанию тирана его тотчас вывели на площадь, где собралось множество народа, вырезали ему язык и перед всеми объявили: «Так наказывается каждый, кто осмеливается проникнуть в тайны султана».

Этот султан легко клянется, присягает и обещает, но держит слово только тогда, когда хочет. Правду он любит в других, но сам не краснеет оттого, что в нем царствует коварство; хвалится тем, что превосходит всех своей силой и славой, и не признает никого выше себя. Он сознается, что Магомет был велик, но утверждает, что сам он совершил более великие дела и совершит еще большие. Наше могущество (то есть христиан) и наше воинство он осмеивает, говоря: «Против нас ходил король французов, король Англии и даже император Римский и Германский, но они рассеялись, как облака от ветра. Пусть придет, пусть придет король Карл (король Сицилийский, Карл Анжу, брат Людовика IX Святого), и с ним вместе грек и турок! Мы обогатимся их добычей и в войне прославимся победой».

III. О зле, которое он причинил государю Эдуарду. Султан, видя, что не может ничего сделать оружием против государя Эдуарда (Odoardus, английский принц Эдуард, сын Генриха III и спутник Людовика IX Святого в его походе в Африку), который явился с 300 человек для защиты Св. земли, прибегнул к хитрости, как побежденный, и призвал к себе одного эмира, научил его притвориться другом Эдуарда и его врагом. Эмир вступил в дружбу с Эдуардом через посредство посла, которого он отправил к нему и представлял как человека вполне надежного. Этот посол сделался домашним и самым близким человеком у Эдуарда и входил к нему во всякое время, не возбуждая никаких подозрений. Но однажды ночью он вошел к нему и, застав его одного с переводчиком, поразил своего господина и друга. Принц был ранен, но, поддержанный Божественной силой, сам ударил убийцу кинжалом, обмазанным ядом, и убил. Через несколько дней Эдуард, сверх ожиданий своих друзей, выздоровел.

Султан был очень раздражен против наших и говорил, что они не держат слова, как те древние и могущественные христиане (первые крестоносцы). Он упрекал их в тех пороках и преступлениях, которые сам ненавидел и не терпел: в чужом глазу видя сучок, он не видел в своем бревна. Он уверял, что если бы они возвратили ему всех сарацинских пленных, как он намерен освободить христиан, и как к тому обязались обе стороны, то он не взялся бы за оружие; мир и дружба сделались бы прочны и не последовали бы убийства и опустошения.

IV. О том, что султан делал хорошо. Султан же ненавидел вино и распутных женщин, говоря, что они делают людей сильных слабыми и женственными, а потому, вот уже пять лет со времени указа, в его владениях нельзя найти ни кабака, ни распутного дома; и если кто пьет вино, то по секрету. Когда ему замечали, что его предшественники содержали на сборе с кабаков и распутных домов 5 тысяч наемников, он отвечал: «Я предпочитаю иметь немного трезвых солдат, нежели большое число таких, которые хуже женщин и сражаются во имя Венеры и Бахуса, а не в честь Марса, бога войны, и доблестных людей».

Султан одобряет брак; у него четыре жены, из них четвертая молодая христианка, родом из Антиохии; он возит ее всюду за собой. Содержания же наложниц не одобряет и ненавидит все противоестественное. Он требует и предписывает, чтобы все его подданные жили в мире и по правде: к христианам, живущим в его государстве, благосклонен и особенно к монахам горы Синая и других провинций; едва только он услышит о их распрях, как немедленно произносит суждение и оканчивает их спор. Весьма охотно выслушивает он и оказывает почтение своим духовным, называемым факирами (focora): между ними был один, особенно привязанный к своему суеверию, а не к Богу, — Фекит эль-Кодре. Он пользовался таким расположением султана, что назывался его верным пророком. Он был враг и преследователь христиан и евреев; но расположение султана изменилось в ненависть: ему вырвали глаза, и он погиб среди мучений по тайному приказанию султана.

Если бы султан захотел, он мог бы сделать христианам более зла; но Бог умеряет его могущество. От него зависит овладеть без сопротивления многими городами и укреплениями христианскими, как-то: Сидоном, Беритом, Библосом, Тортозой (Антарад), Маргатом и, может быть, даже Тиром и Триполем; но он говорит, что из милости и сострадания он не желает более угнетать христиан, насколько то возможно и пока они то не заслуживают. Впрочем это дело известное почитателям Христа, что он ничего не желает так, как овладеть Акрой, этой главой, убежищем и оплотом христиан. А потому он старался убедить некоторых из наших, что он милостив к христианам, чтобы дать хорошее о себе понятие в Акре и внушить ее жителям доверие, а потом улучшить минуту и овладеть городом без сопротивления. Христианам сознался в том один сарацин.

Султан показывал себя весьма приверженным к своему пророку Магомету; не довольствуясь первым пилигримством к его гробу, он не успокоился до тех пор, пока не сходил снова и возвратился оттуда к празднику блаженной Марии Магдалины в год Господень 1273-й, когда все это было мной писано.

V. О смерти султана. В этом именно году, как говорят сарацинские мудрецы, астрологи и математики, султан умрет и после его смерти вступит на престол другой мамелюк (Turchus), который также умрет в течение первого года своего управления. Затем воспрянет владычество Христа, крестоносное знамя разовьется и торжественно пройдет до Цезареи Каппадокийской, и будет в то время великое землетрясение. Но о том знает один истинный Бог.

Сарацинам известен их близкий конец из одной их науки; они твердо в то верят и говорят, ссылаясь на свидетельство Магомета. Магомет же сказал: «Сарацины будут как странники». И мудрецы их толкуют это, говоря, что мусульмане кончат свое существование тогда, когда они разделятся на три части: одна часть падет от меча, другая спасется бегством в пустыню и погибнет; третья же примет христианскую веру.

Fragmentum ex Libro de statu Saracenorum, post Ludovici Regis de Siria reditum.

Абул Магассен
ВЗЯТИЕ АКРЫ МУСУЛЬМАНАМИ
1291 г. (в XV в.)

АБУЛ МАГАССЕН. XV в. Его сочинение «Книга блестящих звезд, султанов Египта» имеет важное значение для истории Крестовых походов, потому что оно было составлено по современным свидетельствам, недошедшим до нас.

Извлечение из этой «Книги» во французском переводе сделано Рено (см. о нем выше) и помещено в «Biblioth des Croisades», par Michaud, t. IV.

Автор, описав падение Эйюбитов в Египте и деяния первых двух мамелюкских султанов, Бибарса и Келауна, приступает к рассказу о последней битве мусульман с христианами, которая окончилась взятием Акры при сыне Келауна, Малек-Ашрафе.

Осада Акры началась в четверг, 4 реби (начало апреля 1921 г.). Там бились воины, собравшиеся со всех сторон, и энтузиазм мусульман был так велик, что волонтеры далеко превосходили числом регулярное войско. Против города было выдвинуто множество машин; часть их была отнята в прежнее время у франков; между ними иные были так велики, что могли бросать громадные камни. Мусульмане сделали пролом во многим местах. Во время осады король Кипра явился на помощь городу; в ночь по его прибытии осажденные зажгли костры в знак своей радости, но он оставался в городе всего три дня, и, видя отчаянное положение осажденных, боялся разделить с ними опасности и удалился. Между тем приступы не прекращались. Вскоре христиане потеряли всякую надежду; кроме того, около того времени они разделились между собой и еще более сделались слабыми. С каждым днем осаждавшие имели новый успех; наконец, в пятницу, 17 джумади (в половине мая), при рассвете дня, когда все было изготовлено ко всеобщему приступу, султан вместе с войском сел на коня; бой барабанов сливался со страшными криками. Приступ начался с восходом солнца: христиане скоро обратились в бегство и мусульмане вошли в город с оружием в руках. Это было в третьем часу дня (то есть после восхода солнца). Христиане бежали к гавани, и мусульмане преследовали их, умерщвляя и обращая в пленников. Посреди Акры возвышались четыре башни, принадлежавшие тамплиерам, госпиталитам и тевтонам: христианские рыцари решили защищаться. Но на следующий день, в субботу, несколько воинов и волонтеров мусульманских бросились на дом тамплиеров и на одну из их башен, и те предложили сдаться; последовало согласие, и султан обещал безопасность; в знак того им дано было знамя, которое они и выставили наверху башни; но едва были открыты ворота, как мусульмане бросились туда в беспорядке и начали грабить башню и оскорблять укрывавшихся там женщин; тогда тамплиеры снова закрыли ворота и, напав на отрезанных таким образом мусульман, изрубили их. Знамя султана было сброшено; война возобновилась; осадили башню; бились всю субботу. Когда в воскресенье тамплиеры снова предложили сдаться, султан обещал им жизнь и свободу идти, куда им будет угодно: они вышли, но были перерезаны в числе 2 тысяч человек; такое же число было захвачено в плен, а женщин и детей, находившихся у тамплиеров, отвели в палатку султана. Султан был вынужден нарушить данное слово тем, что тамплиеры умертвили не только мусульман, вошедших в башню, но и эмира, посланного для прекращения беспорядков, и сверх того отрубили ноги всем вьючным животным, находившимся в башне, чтобы сделать их негодными для работы; вот что возбудило гнев султана. Между тем те из христиан, которые еще держались, узнав о поступке с их братьями, решили умереть с оружием в руках и не хотели слышать о сдаче: их ожесточение было так велико, что они сбросили с высоты башен пятерых мусульман, попавших в их руки; наконец, когда башня была подкопана и христианам предложили сдаться под условием жизни, мусульмане приблизились для овладения укреплением, но башня внезапно обрушилась, и они были все погребены под ее развалинами.

Когда окончилась борьба, султан приказал поставить в стороне людей, избежавших смерти, и их умертвили всех до последнего; число таких было весьма велико. Самое удивительное было то, что всевышний Аллах устроил так, что город был взят в пятницу, в третьем часу дня, когда и христиане вошли в город при Саладине. Христиане, овладев тогда Акрой, обещали жизнь осажденным, и потом убили всех; Аллах попустил теперь, чтобы султан точно так же принял сдачу христиан и потом умертвил их. Вот как Аллах наказывает в конце всякое вероломство!..

Автор рассказывает далее, как все остальные города христиан, а именно Тир, Тортоза и Берит, сдались мусульманам без малейшего сопротивления при одном только известии о падении Акры.

После того султан отправился в Дамаск. День его прибытия в город был днем торжества. Улицы были увешаны коврами; жители соседних стран собрались на это зрелище. Перед ним ехали верхом пленные христиане с цепями на ногах. Одни воины султана несли опрокинутые знамена христиан, другие же имели на пиках воткнутые головы неприятелей. Этот день был истинным праздником, великим днем. Султан провел в Дамаске около месяца в ожидании того, чтобы его войска заняли христианские владения. Когда все было кончено, он отправился со своей армией в Каир. Вступление его в столицу было еще более блестяще; народ сбежался в огромном числе; можно было подумать, что весь Египет соединился в одном городе, чтобы присутствовать при таком зрелище.

Книга блестящих звезд, султанов Египта.

Впервые опубликовано: История средних веков в ее писателях и исследованиях новейших ученых: [1-3] / [соч.] М. Стасюлевича. — СПб. Тип. Иосафата Огризко. 1863-1865. — 3 т.

Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911) — русский историк и публицист, редактор журнала «Вестник Европы». Действительный статский советник.