А.Н. Чеботаревская
Холодный Сочельник

На главную

Произведения А.Н. Чеботаревской


I

В сочельник утром Мимочка проснулась поздно.

Первою радостною у нее мыслью было: сочельник - значит, дома, значит, не идти в редакцию.

Там - ничего - шумно, весь день народ, болтовня, время летит незаметно. Зато вечером, когда вернешься домой, часто болит голова, и потом надо вставать рано, чтобы к десяти поспеть в Измайловский полк, - тяжело иной раз до слез.

То ли дело потягиваться под мягким стеганым одеялом, не смотреть на часы, тикающие в изголовье, и думать, думать, закинув руки за голову.

Обрывочные сменяются мысли.

Если годовая подписка не поднимется, то к лету "Художественное обозрение" закроют, - и Мимочка очутится на улице... На балу художников кто-то назвал ее Офелиею за белое платье и маки в распущенных, ниже колен, волосах... Как хорошо пишет Кнут Гамсун! Какая у него должна быть нежная поэтическая душа!

Но мало ли о чем есть еще подумать! И пролежать так можно до вечера. А из-за отвернувшейся кисейной занавески выглядывает небо, такое чистое, такое ясное. Манит вставать.



Одним движением плеч Мимочка сбросила одеяло, соскользнула на пол, накинула вязаный платок на голые плечи, всунула хрупко-белые ноги в стеганые, без задников, серенькие туфли и побежала к двери, под которою белело письмо. Оттуда, от Сони. Спеша разорвала конверт, торопливо бежит глазами по четким строчкам.

"Прости, Белочка, что ничего не могу тебе прислать с оказией... Дел а такие..."

- Господи, ну зачем это? Разве я маленькая, разве не понимаю? Откуда в деревне могут быть деньги?

Вздохнув, идет к зеркалу, одеваться. Выспалась отлично, и синие глаза весело блестят из-под разбившихся золотистых волос. За эту косу в прошлом году парикмахер давал восемьдесят пять рублей, да пожалела. Ведь все богатство Мимочки в этих толстых, золотых жгутах, разложенных короною на маленькой голове - они и профиль смягчают, и закрывают большие уши.

А все-таки тяжело получить письма от "своих". Так живешь день за днем, забываешь, теряешь ощущение времени, пространства. А письмо придет - взбудоражит, заглядывает в душу, выщупывает. И грустно становится, а отвечать - надо бодриться, придумывать веселое.

Кнут Гамсун в золоченой рамке скучает на письменном столе, окруженный книжками и картинками. Не подозревает, как мил он девушке с детскими плечиками и золотыми, ниже колен, волосами.

Надо воспользоваться праздником, сегодня же ответить Соне. Только о чем писать? Разве открытку - так, несколько слов - поздравление.

С чужими легче, ну хотя бы с Катею. Говоришь часами, и не боишься обнаружить "лицо". А перед Сонею, перед матерью чего-то стыдно, жалко, и их, и себя до боли жалко.

Но разве она виновата? Когда, два года тому назад, она ехала сюда, разве она думала, что Жизнь такая неумолимая, разве знала, что так немилостиво примет ее старый брюзга Город?

И вот неумолимая истомила, измучила. И все-таки до того события, о котором она вспоминает порою с холодною тяжестью, она чего-то ждала, на что-то надеялась. Думала, что есть предел страданиям, что есть положения, пережить которые невозможно.

А теперь Мимочка знает, что люди - такие слабые, такие запуганные, и хотя жизнь - такая мука, хотя перевешивают страданья, а все-таки у них никогда не хватит дерзости - сложить один гигантский костер или подвести, что ли, под весь мир одну гигантскую мину и взлететь на воздух.

Стук в дверь.

- Нет, я не одета, не могу отворить.

- Да это я, - слышен веселый знакомый голос.

- А, это ты, Катюша. Сейчас.

Катя всего на три года старше Мимочки, но куда опытнее! Она равнодушна и к Кнуту Гамсуну, и к вселенскому пожару, и очень не одобряет того категорического нет, которым Мимочка пока еще отвечает на все предложения Жизни. Катя любит и Ницше, и Пьера Луиса, но вообще предпочитает "жизненную" философию всяким "книжным умствованиям". Отлично сложена, одета с претензией на шик. Задорное смуглое личико с болтающимися в ушах полумесяцами-серьгами делают ее похожею на певичку или маленькую актрису. Она недавно перекочевала из телеграфисток в натурщицы, нашла, что это выгоднее и веселее.

- Вы, лежебоки, царские слуги, вечно празднуете, - говорит Катя, с шумом входя в комнату.

- Разве ты и сегодня позируешь, Катечка?

- Конечно. Выставка уже открыта, а моей "Баядерке" только нос да глаза намазаны. Я по дороге, занесла тебе подарок.

И Катя разворачивает хрупкий, точно восковый, гиацинт, бережно окутанный синею бумагою.

- У меня целая корзина, - говорит она небрежно, - художник прислал.

Никогда она не называет по имени этого противного, рыжеволосого Стрицкого, которого Мимочка просто не выносит. Но интонация, с которою Катя произносит это слово, сразу дает понять, что это не имя нарицательное.

Болтают о том о сем. Пьют шоколад, сваренный Мимочкою на спиртовке, перебирают знакомых, вспоминают бал.

- Это была сногсшибательная идея - красные маки в твоих золотых волосах, - говорит Катя, играя побрякушками цепочки, которые при каждом ее движении звенят, точно колокольчики. - Меня все спрашивали: кто эта Офелия? Новенькая? А кстати, кто тебя провожал с бала домой, Мимочка?

- Никто, - говорит Мимочка тихо и краснеет оттого, что не может ответить иначе.

Катя в раздумье качает головою.

- Нет, Мимочка, смотрю я на тебя и просто изумляюсь. Куда ты себя готовишь? в монастырь, что ли? Наконец, до каких же пор ты намерена разыгрывать Царевну Недотрогу?

В волнении, Катя быстро ходит по комнате, шелестя юбками, гремя побрякушками.

- Надеюсь, что твое место в редакции - еще не венец всех твоих желаний? По-моему, тебе нужно теперь же, не теряя времени, заняться своим голосом. Я тебе уж давно твержу. И, что бы там ни говорили, все-таки карьера артистки чуть не единственная для женщины, не желающей обращаться в наседку или в синий чулок.

У Кати, несмотря на ее легкомысленный вид, имеются на все свои собственные взгляды, свое "мировоззрение". Она отвергает брак, не приемлет содержанства; больше же всего ненавидит буржуазных жен, которых величает "паразитками", "легальными проститутками" и другими нелестными именами.

- Мы зарабатываем хлеб в поте лица, а "ее" поди содержи двадцать-тридцать лет за то, что имел неосторожность покатать когда-то в лунную ночь на лодке.

И с раздувающимися от негодования ноздрями Катя в сотый раз принимается доказывать Мимочке, что всячески нужно способствовать разложению института брака, основанного на лжи и предрассудках.

- Ох и ненавидят же меня эти законные жены, - говорит она, самодовольно усмехаясь. - Скоро, кажется, во всех порядочных домах принимать перестанут. На днях забавный анекдот вышел. Захожу я к художнику, чтобы одной не тащиться в ресторан обедать. Отворяет супружница. Величественно: "Моего мужа нет дома". А я: "Сударыня, мне до вашего мужа нет никакого дела, - я зашла за моим любовником". Если бы ты видела эту физиономию!

- Господи, Катя, как ты могла!

- Уверяю тебя, я точно бокал шампанского выпила. Ах! ты ведь еще ничего не понимаешь. Одни эти рожи чего стоят!

И по адресу "рож" энергическое выражение.

Мимочку ужасно шокируют эти Катины словечки, жесты, восклицания. Притом она не совсем разбирается в Катиной логике. Катя брак отрицает, но сама живет со Стрицким, правда не открыто. Денег от него не берет - только цветы, безделушки. И когда Мимочка робко задала ей вопрос, могла бы она прожить с ним год на необитаемом острове, Катя расхохоталась и назвала ее в лицо дурочкою. Может быть, это и так, но ведь Мимочка еще так недавно и так наивно мечтала уехать с Дицем туда, где бы никого, кроме их двоих, не было, - где бы всегда они были одни, вдвоем!

О, этот жестокий Диц! Чего только Мимочка не делала ради него. Сколько раз расплетала и заплетала свои золотые, ниже колен, косы, пела ему свои милые родные песенки, даже из дому боялась уходить, чтобы не пропустить ни одного его прихода. Но Диц был женат, и через это Мимочка не могла перешагнуть; и он рассердился, и уехал путешествовать со своею старою, некрасивою женою. Как Мимочка плакала, как молила его не уезжать! Даже руки ему целовала - каждый палец на этих властных, неумолимо строгих руках! А когда он уехал, Мимочка поняла, что никому на свете нет до нее дела, она может целыми часами рыдать в своей комнате, и никто не услышит - разве только хозяйка пришлет спросить, не заболела ли она. Тогда-то Мимочка додумалась и до всемирного пожара - пусть лучше все погибли бы, - и отравиться хотела, да Катя убедила, что этим все равно никому ничего не доказать.

Теперь Диц далеко - и время, и разлука утишили боль настрадавшегося сердца. Но рана не зажила и ноет всякий раз, когда Мимочка вспоминает, что теперь она одна, одна во всем мире - некому даже пожаловаться на тоску, заменившую умчавшуюся радость. И все-таки она не может, как Катя... И страх, и тоску нагоняют на нее все эти рассуждения о карьере, о перемене жизни - всех этих жестоких вещах, которые все равно не вернут ей счастья. Вот и сестра Соня, с тех пор как убили Володю, милого, с кроткими, голубыми глазами, - она все равно что не живет - заживо схоронила себя в глуши.

- Ты где будешь вечером? - спрашивает Катя, прикалывая перед зеркалом огромную, похожую на капор, шляпу с развевающимися перьями-султаном.

- Не знаю, - говорит Мимочка.

И сердце у нее сжимается от мысли, что ей некого ждать; хоть стой всю ночь у дверей, не услышишь на лестнице шагов, от которых вдруг заколотится сердце и всю обдаст горячим туманом.

- Может быть, ко мне придешь? - говорит Катя, стоя перед зеркалом, нарядная, прямая, решительная. - Художник придет, еще кой-кто. Что же тебе для праздника одной сидеть! Ну, прощай, крошка. А на днях я с тобою поговорю серьезно.

Уходит, шелестя юбками, гремя побрякушками, уверенно закинув головку назад, - такая славная, никогда не унывающая Катя.

Долго после ее ухода в комнате еще пахнет астрисом, заглушающим слабый запах гиацинта, белеющего на столе. Мимочке грустно, как-то не по себе; что-то надо найти, что-то исполнить, но что - не знает и ходит по комнате, бесцельно перебирая попадающиеся на глаза вещи. Наконец вспомнила! - пойти на вокзал опустить письмо Соне.

II

Ярко освещенная улица, сверкающие витрины, огненные транспаранты. Снег широкою полосою посреди улицы, и морозная серебристая мгла в воздухе, и инеем запушены окна, шапки встречных, полости саней, а тротуары песком посыпаны, будто и не зима. И высоко над всем этим синее, глубокое, всегда серьезное, всегда задумчивое небо.

Озабоченно, деловито бежит трамвай - сейчас ему нужно посмотреть, что делается на том конце проспекта, чтобы вернуться к вокзалу через десять минут. Во мглистом сумраке раннего вечера ярко белеют электрические шары, точно огромные опалы, опрокинутые в воздухе. Проспект, нарядный, изукрашенный гирляндами огней - фонарей, вывесок, - блистает - неутомимая блудница, разрядившаяся к вечеру. Людей так много, что кажется тесною огромная, широкая улица.

Мимочке странно, что она одна с пустыми руками в этой толпе, где всякий несет что-нибудь - цветы, игрушки, конфеты, красивые, забавные вещи. А лица-то у всех такие сумрачные, озабоченные, со злым, напряженным выражением. Все покупают, суетятся, толкаются, но все это без радости, точно По принуждению, по обязанности. И жутко от мысли, что, пожалуй, и вправду когда-нибудь этого огромного города не хватит для всей этой массы людей - все увеличивающейся, все прибывающей.

Город, огромный, холодный. Уже два года живет здесь Мимочка, но все еще не может привыкнуть.

"Я сам по себе - ты сама по себе, и всякий сам по себе", - точно слышится Мимочке постоянно в его неумолчно глухом гуле.

Вспоминается Мимочке, как раз, прошлою весною, не дождавшись Дица в сквере, шла она домой, печальная, задумчивая. Был светлый вечер, фонари не горели, и проспект шумел беспокойным оживлением северной городской весны. Безотчетно, рассеянно смотрела Мимочка на мелькающие лица прохожих - все чужие, все похожие друг на друга. Машинально вошла в дверь, расцвеченную зелеными, красными фонариками. И целый час машинально смотрела, как двигаются, мелькают, обнимаются на экране чьи-то темные, отчетливые тени, чужие, все похожие друг на друга.

Да, город точно синематограф. С утра до ночи мелькают, двигаются, исчезают, снова появляются силуэты близких, чужих, встречных, случайных. На миг любят, на мгновенье встречаются, вмиг забывают. Так Диц, так и все.

Жизнь - словно не настоящая, а так - только похожая на настоящую. Китайские тени, деревянные раскрашенные забавно фигурки, картонные марионетки, кукольная игра, смешная и страшная.

Мимочка не любит города, боится толпы, не выносит сутолоки. На улице ей иногда кажется, что ее опрокинет трамвай, переедет извозчик, обвалится карниз, рухнет мост. И снова охватывает ее растерянность и беспокойство, как во время Катиных наставлений.

Улица, магазины, даже степенный, деловитый трамвай - все сегодня словно сговорились, твердят Мимочке одно и то же - смеются, дразнят.

"Надо торопиться... Карьера артистки", - шепчет лебяжье боа в окне шляпного магазина.

"Мы ждем тебя, маленькая Офелия", - лепечут нарциссы, опрокинутые в темной зелени хрустального бокала.

"Как чудесно кружится голова! - напоминает заплесневелая бутылка, выглядывающая из груды золотистых ананасов. - Помнишь, как весело было там, в огромном зале, где стоял аквариум, величиною со всю твою комнату? Вернись к нам, к веселию и жизни".

На вокзале - толпа, давка. Мимочка сразу растерялась; она подавлена этим гулом торопливых восклицаний, прощаний, приветствий. Кто-то молодой, веселый торопится, едет домой. Второй звонок. Носильщики, нагруженные огромными корзинами и кулями, спешат на платформу; и уж им не попадайся - оголтелые от спешки, не замечают ничего.

У Мимочки кто-то чуть не вырвал из рук сумочку. Полная дама в ротонде раскричалась - зачем Мимочка чересчур долго возится у ящика. Мимочка смешалась - она не умеет так отвечать, как смелая Катя. Тоскливо на душе, и кажется, что дама в ротонде и все эти неприветливые люди, в надвинутых на глаза шапках, в шубах с поднятыми меховыми воротниками, насмехаются над нею, над ее неумелостью, над ее беспомощностью. Злые, злые!

Дома Мимочку дожидается юный поэт Борегар. Очень милый, говорят, что талантливый, из начинающих. Пока ему, кажется, не особенно везет - всю зиму он щеголяет в летнем пальто и в препотешных дамских ботиках. Мимочке он принес - для "Художественного обозрения" - заметку об его напечатанных стихах, написанную одним из приятелей.

- Кстати погреюсь у камина, ветер сегодня архипредательский, - говорит он, пожимаясь тонкими плечами, потирая похолодевшие маленькие руки.

Мимочка молча и застенчиво улыбается.

- В вашей комнатке всегда так уютно, так веет светлою атмосферою труда, - говорит Борегар.

Ему весело - он согревается. Терпеливо перебирает на столе книжки и картинки, пока Мимочка, еще не сняв калош, приготовляет озябшими руками чай и разыскивает последнюю книжку журнала, где кто-то назвал по имени "молодого многообещающего" поэта.

Чай кипит, книжка найдена, и Борегар, согревшийся, довольный, уходит, такой забавный в своих суконных ботиках и широкобокой "испанской" шляпе. Из-за двери он шлет грациозный привет "светлому приюту", где - всегда готов чай, приятные книжки, милые картинки. Молодец Борегар! Никогда не падает духом - право, завидный характер.

Вот и вечер тихонько вошел в комнату, неслышно ступая мягкими валенками. Мимочка засветила в углу перед образом лампадку - еще из дому подарок - и ходит из угла в угол. Вспоминается детство, еще недавнее, - сочельник дома, милые лица, радость ожидания, елка, звезда. Не хочется ни убирать комнату, ни ехать к Кате, которая теперь, разряженная, шурша юбками, гремя побрякушками, поджидает художника в своей комнате, пропахшей астрисом, загроможденной цветами и безделушками. Мимочка так устала, так тяжело у нее на душе, лучше остаться дома. Платье оттягивает ослабшие плечи, от шпилек разболелась голова.

В голубом халатике, вся окутанная разбившимися волнами тяжелых золотых волос, Мимочка садится в кресло у окна, где так любила сидеть с Дицем.

- Маленькая статуэтка на этажерке моей жизни, - вдруг слышится ей капризно-звенящий голос. - Поймите, я люблю в жизни одно искусство.

Ну да, все они выбрали только одно: Диц - живопись, Борегар - поэзию, даже у Кати и то теперь - "ремесло". А вот она, Мимочка, выросшая как цветок в поле, никогда не думала: зачем, для чего. Ей нравится глядеть на небо, когда зажигаются ласковые вечерние звезды; собирать ландыши там, дома, в лиственной роще; читать Кнута Гамсуна. И быть может, всего этого хватило бы на ее немудреную жизнь, если бы не большой, холодный город, насмешливые витрины, суетливый трамвай, "приставашка" Катя.

Может быть, все они правы. Может быть, надо что-то сделать, на что-то решиться. Но Мимочка так не привыкла думать, так устала, так одна.

Очутиться бы ей теперь дома, в бабушкиной комнате, где пахнет мятой и лампадным маслом, забраться бы ей с ногами в большое дедовское кресло и заснуть бы сладко, позабывши все!

В комнате тепло, почти жарко. Нежный, восковой, благоухает гиацинт - томно раскрыл свои объятия и ждет. Его аромат, сладкий, мечтательный, что-то напоминает Мимочке, одурманивает усталую голову.

"Праздник, - думает она тоскливо. - Зачем это каждый год, зачем теперь?"

Дремлется, клонит ко сну... Тишина, жуткая, пытливая, тягостная... Машинально, сквозь сон, оглядывает Мимочка вокруг, обводит рассеянным взглядом стены комнаты. Какие гадкие желтые обои, какой низкий потолок! как могла она прожить здесь целый год, не замечая!

А что, если она проживет здесь еще десять, двадцать лет? Так вот - просидит у окна, за которым шумит город, гудят трамваи, свистят автомобили?

И ей страшно, вдруг так страшно, как еще никогда в жизни. Точно черная пропасть раскрылась вдруг.

Нет, ни за что! Она пойдет на все - послушается Катю, только не это. Лучше смерть - только не эти желтые обои, не этот низкий потолок!

Форточка приотворилась - снаружи доносится гул улицы, смягченный высотою. Свистят суетливые трамваи, звонят неугомонные конки. Ни на один миг не смолкает огромное, ненасытное чудовище. В монотоннобеспрерывном ритме его движений снова те же неумолимые слышатся Мимочке голоса, те же властные призывы.

А из дома напротив, где освещены только два крайние окна, несутся звуки тихие, жалобные, и кто-то, тоже одинокий и забытый, тоже тоскующий в этот вечер радости и печали, плачет о том, что розы осыпаются, песни умолкают, нет ничего вечного.

И, уронив голову на руки, закрывшись разбившимися прядями тяжелых золотых волос, Мимочка плачет, долго и неутешно. Плачет об убитом Володе с кроткими, голубыми глазами, о Соне, схоронившей себя заживо, о милом, далеком Дице, о ландышах, по которым соскучилась, - обо всем светлом, мгновенном, преходящем, никогда не повторяющемся.

Потом, от горьких слез и тяжелых, докучливых мыслей, она засыпает, вся окутанная плащом рассыпавшихся золотистых волос. И снится Мимочке, что где-то она с Дицем на голубых качается волнах в раззолоченной лодочке, и ей так весело, так весело, так легко!

Лампада горит, освещая светлую голову, улыбающуюся последнему радостному сну. Маленький белый ангел, который знает, что сегодня доцветают Мимочкины золотые сны, слетает с образа и задумчиво благословляет ее на долгую, мучительную, скорбную жизнь.


Впервые опубликовано под именем Ф. Сологуба: Слово. 1908. № 661. 25 декабря.

Анастасия Николаевна Чеботаревская (1876-1921) - русская писательница, драматург, переводчица, деятельница женского движения в России. Жена Фёдора Сологуба.


На главную

Произведения А.Н. Чеботаревской

Храмы Северо-запада России