И.А. Гончаров
Обрыв
Часть вторая

На главную

Произведения И.А. Гончарова


I

Тихой, сонной рысью пробирался Райский, в рогожной перекладной кибитке, на тройке тощих лошадей, по переулкам к своей усадьбе.

Он не без смущения завидел дымок, вьющийся из труб родной кровли, раннюю, нежную зелень берез и лип, осеняющих этот приют, черепичную кровлю старого дома и блеснувшую между деревьев и опять скрывшуюся за ними серебряную полосу Волги. Оттуда, с берега, повеяла на него струя свежего, здорового воздуха, каким он давно не дышал.

Вот ближе, ближе: вон запестрели цветы в садике, вон дальше видны аллеи лип и акаций, и старый вяз, левее - яблони, вишни, груши.

Вон резвятся собаки на дворе, жмутся по углам и греются на солнце котята; вон скворечники зыблются на тонких жердях; по кровле нового дома толкутся голуби, поверх реют ласточки.

Вон за усадьбой, со стороны деревни, целая луговина покрыта разостланными на солнце полотнами.

Вон баба катит бочонок по двору, кучер рубит дрова, другой какой-то садится в телегу, собирается ехать со двора: все незнакомые ему люди. А вон Яков сонно смотрит с крыльца по сторонам. Это знакомый: как постарел!

Вон другой знакомый, Егор, зубоскал, напрасно в третий раз силится вскочить верхом на лошадь, та не дается, горничные, в свою очередь, скалят над ним зубы.



Он едва узнал Егора: оставил его мальчишкой восемнадцати лет. Теперь он возмужал: усы до плеч и все тот же хохол на лбу, тот же нахальный взгляд и вечно оскаленные зубы!

Вон, кажется, еще знакомое лицо: как будто Марина или Федосья - что-то в этом роде: он смутно припомнил молодую, лет пятнадцати девушку, похожую на эту самую, которая теперь шла через двор.

И все успел зорким взглядом окинуть Райский, пробираясь пешком подле экипажа, мимо решетчатого забора, отделяющего дом, двор, цветник и сад от проезжей дороги.

Он продолжал любоваться всей этой знакомой картиной, переходя глазами с предмета на предмет, и вдруг остановил их неподвижно на неожиданном явлении.

На крыльце, вроде веранды, установленной большими кадками, с лимонными, померанцевыми деревьями, кактусами, алоэ и разными цветами, отгороженной от двора большой решеткой и обращенной к цветнику и саду, стояла девушка лет двадцати и с двух тарелок, которые держала перед ней девочка лет двенадцати, босая, в выбойчатом платье, брала горстями пшено и бросала птицам. У ног ее толпились куры, индейки, утки, голуби, наконец, воробьи и галки.

- Цып, цып, ти, ти, ти! гуль, гуль, гуль! - ласковым голосом приглашала девушка птиц к завтраку.

Куры, петухи, голуби торопливо хватали, отступали, как будто опасаясь ежеминутного предательства, и опять совались. А когда тут же вертелась галка и, подскакивая боком, норовила воровски клюнуть пшена, девушка топала ногой. - Прочь, прочь; ты зачем? - кричала она, замахиваясь, и вся пернатая толпа влет разбрасывалась по сторонам, а через минуту опять головки кучей совались жадно и торопливо клевать, как будто воруя зерна.

- Ах ты, жадный! - говорила девушка, замахиваясь на большого петуха. - Никому не даешь - кому ни брошу, везде схватит!

Утреннее солнце ярко освещало суетливую группу птиц и самую девушку. Райский успел разглядеть большие темно-серые глаза, кругленькие здоровые щеки, белые тесные зубы, светло-русую, вдвое сложенную на голове косу и вполне развитую грудь, рельефно отливавшуюся в тонкой белой блузе.

На шее не было ни косынки, ни воротничка: ничто не закрывало белой шеи, с легкой тенью загара. Когда девушка замахнулась на прожорливого петуха, у ней половина косы, от этого движения, упала на шею и спину, но она, не обращая знимания, продолжала бросать зерна.

Она то смеялась, то хмурилась, глядела так свежо и бодро, как это утро, наблюдая, всем ли поровну достается, не подскакивает ли галка, не набралось ли много воробьев.

- Гусенка не видала? - спросила она у девочки грудным, звонким голосом.

- Нет еще, барышня, - сказала та, - да его бы выкинуть кошкам. Афимья говорит, что околеет.

- Нет, нет, я сама посмотрю, - перебила девушка, - у Афимьи никакой жалости нет: она живого готова бросить.

Райский, не шевелясь, смотрел, никем не замечаемый, на всю эту сцену: на девушку, на птиц, на девчонку.

"Так и есть: идиллия! я знал! Это, должно быть, троюродная сестрица, - думал он, - какая она миленькая! Какая простота, какая прелесть! но которая: Верочка или Марфинька?"

Он, не дожидаясь, пока ямщик завернет в ворота, бросился вперед, пробежал остаток решетки и вдруг очутился перед девушкой.

- Сестрица! - вскрикнул он, протягивая руки.

В одну минуту, как будто по волшебству, все исчезло. Он не успел уловить, как и куда пропали девушка и девчонка: воробьи, мимо его носа, проворно и дружно махнули на кровлю. Голуби, похлопывая крыльями, точно ладонями, врассыпную кружились над его головой, как слепые.

Куры с отчаянным кудахтаньем бросились по углам и пробовали с испугу скакать на стену. Индейский петух, подняв лапу и озираясь вокруг, неистово выругался по-своему, точно сердитый командир оборвал всю команду на ученье за беспорядок.

Все люди на дворе, опешив за работой, с разинутыми ртами, глядели на Райского. Он сам почти испугался и смотрел на пустое место: перед ним на земле были только одни рассыпанные зерна.

Но в доме уже послышался шум, говор, движение, звон ключей и голос бабушки: - Где он? где?

Она идет, торопится, лицо у ней сияет, объятия растворяются. Она прижала его к себе, и около губ ее улыбка образовала лучи.

Она, хотя постарела, но постарела ровною, здоровою старостью: ни болезненных пятен, ни глубоких, нависших над глазами и ртом морщин, ни тусклого, скорбного взгляда!

Видно, что ей живется крепко, хорошо, что она, если и борется, то не дает одолевать себя жизни, а сама одолевает жизнь и тратит силы в этой борьбе скупо.

Голос у ней не так звонок, как прежде, да ходит она теперь с тростью, но не горбится, не жалуется на недуги. Так же она без чепца, так же острижена коротко, и тот же блещущий здоровьем и добротой взгляд озаряет все лицо, не только лицо, всю ее фигуру.

- Борюшка! Друг ты мой!

Она обняла его раза три. Слезы навернулись у ней и у него. В этих объятиях, в голосе, в этой, вдруг охватившей ее радости - точно как будто обдало ее солнечное сияние - было столько нежности, любви, теплоты!

Он почувствовал себя почти преступником, что, шатаясь по свету, в холостой, бесприютной жизни своей, искал привязанностей, волоча сердце и соря чувствами, гоняясь за запретными плодами, тогда как здесь сама природа уготовила ему теплый угол, симпатии и счастье.

Теперь он готов был влюбиться в бабушку. Он так и вцепился в нее: целовал ее в губы, в плечи, целовал ее седые волосы, руку. Она ему казалась совсем другой теперь, нежели пятнадцать, шестнадцать лет назад. У ней не было тогда такого значения на лице, какое он видел теперь, ума, чего-то нового.

Он удивлялся, не сообразив в эту минуту, что тогда еще он сам не был настолько мудр, чтобы уметь читать лица и угадывать по ним ум или характер.

- Где ты пропадал? Ведь я тебя целую неделю жду: спроси Марфиньку - мы не спали до полуночи, я глаза проглядела. Марфинька испугалась, как увидела тебя, и меня испугала - точно сумасшедшая прибежала. Марфинька! Где ты! Поди сюда.

- Это я виноват: я перепугал ее, - сказал Райский.

- А она бежать: умна очень! А ждала со мной, не ложилась спать, ходила навстречу, на кухню бегала. Ведь каждый день твои любимые блюда готовим. Я, Василиса и Яков собираемся по утрам на совет и все припоминаем твои привычки. Другие все почти новые люди, а эти трое, да Прохор, да Маришка, да разве Улита и Терентий помнят тебя. Все придумываем, как тебя устроить, чем кормить, как укладывать спать, на чем тебе ездить. А всех вострее Егорка: он напоминал больше всех: я его за это в твои камердинеры пожаловала... Да что это я болтаю: соловья баснями не кормят! Василиса! Василиса! Что ж мы сидим: скорей вели собирать на стол, до обеда долго, он по завтракает. Чай, кофе давай, птичьего молока достань! - И сама засмеялась. - Дай же взглянуть на тебя.

Бабушка поглядела на него пристально, подведя его к свету.

- Какой ты нехороший стал... - сказала она, оглядывая его, - нет, ничего, живет! загорел только! Усы тебе к лицу. Зачем бороду отпускаешь! Обрей, Борюшка, я не люблю... Э, э! Кое-где седые волоски: что это, батюшка мой, рано стареться начал!

- Это не от старости, бабушка!

- Отчего же? Здоров ли ты?

- Здоров, живу, - поговорим о другом. Вот вы, слава Богу, такая же...

- Какая такая?

- Не стареетесь: такая же красавица! Знаете: я не видал такой старческой красоты никогда...

- Спасибо за комплимент, внучек: давно я не слыхала - какая тут красота! Вон на кого полюбуйся - на сестер! Скажу тебе на ухо, - шепотом прибавила она, - таких ни в городе, ни близко от него нет. Особенно другая... разве Настенька Мамыкина поспорит: помнишь, я писала, дочь откупщика?

Она лукаво мигнула ему.

- Что-то не помню, бабушка...

- Ну, об этом после, а теперь завтракать скорей и отдохни с дороги...

- Где же другая сестра? - спросил Райский, оглядываясь.

- Гостит у попадьи за Волгой, - сказала бабушка. - Такой грех: та нездорова сделалась и прислала за ней. Надо же в это время случиться! Сегодня же пошлю за ней лошадь...

- Нет, нет, - удержал ее Райский, - зачем для меня тревожить? Увижусь, когда воротится.

- Да как это ты подкрался: караулили, ждали и все даром! - говорила Татьяна Марковна. - Мужики караулили у меня по ночам. Вот и теперь послала было Егорку верхом на большую дорогу, не увидит ли тебя? А Савелья в город - узнать. А ты опять - как тогда! Да дайте же завтракать! Что это не дождешься? Помещик приехал в свое родовое имение, а ничего не готово: точно на станции! Что прежде готово, то и подавайте.

- Бабушка! Ничего не надо. Я сыт по горло. На одной станции я пил чай, на другой молоко, на третьей попал на крестьянскую свадьбу - меня вином потчевали, ел мед, пряники...

- Ты ехал к себе, в бабушкино гнездо, и не постыдился есть всякую дрянь. С утра пряники! Вот бы Марьфиньку туда: и до свадьбы и до пряников охотница. Да войди сюда, не дичись! - сказала она, обращаясь к двери. - Стыдится, что ты застал ее в утреннем неглиже. Выйди, это не чужой - брат.

Принесли чай, кофе, наконец завтрак. Как ни отговаривался Райский, но должен был приняться за все: это было одно средство успокоить бабушку и не испортить ей утро.

- Я не хочу! - отговаривался он.

- Как с дороги не поесть: это уж обычай такой! - твердила она свое. - Вот бульону, вот цыпленка... Еще пирог есть...

- Не хочу, бабушка, - говорил он, но она клала ему на тарелку, не слушая его, и он ел и бульон, и цыпленка.

- Теперь индейку, - продолжала она, - принеси, Василиса, барбарису моченого.

- Как можно индейку! - говорил он, принимаясь и за индейку.

- Сыт ли, дружок? - спрашивала она. - Доволен ли?

- Еще бы! Чего же еще? разве пирога... Там пирог какой-то, говорили вы...

- Да, пирог забыли, пирог!

Он поел и пирога - все из "обычая".

- Что ж ты, Марфинька, давай свое угощенье: вот приехал брат. Выходи же.

Минут через пять тихо отворилась дверь, и медленно, с стыдливою неловкостью, с опущенными глазами, краснея, вышла Марфинька. За ней Василиса внесла целый поднос всяких сластей, варенья, печенья и прочего.

Марфинька застенчиво стояла с полуулыбкой, взглядывая, однако, на него с лукавым любопытством. На шее и руках были кружевные воротнички, волосы в туго сложенных косах плотно лежали на голове; на ней было барежевое платье, талия крепко опоясывалась голубой лентой.

Райский вскочил, бросил салфетку и остановился перед нею, любуясь ею.

- Какая прелесть! - весело сказал он. - И это моя сестра Марфа Васильевна! Рекомендуюсь! А гусенок жив?

Марфинька смутилась, неловко присела на его поклон и стыдливо села в угол.

- Вы оба с ума сошли, - сказала бабушка, - разве этак здороваются?

Райский хотел поцеловать у Марфиньки руку.

- Марфа Васильевна... - сказал он.

- Это еще что за "Васильевна" такая? Ты разве разлюбил ее? Марфинька - а не Марфа Васильевна! Этак ты и меня в Татьяны Марковны пожалуешь. Поцелуйтесь: вы брат и сестра.

- Я не хочу, бабушка: вон он дразнит меня гусенком... Подсматривать не годится!.. - сказала она строго.

Все засмеялись. Райский поцеловал ее в обе щеки, взял за талию, и она одолела смущение и вдруг решительно отвечала на его поцелуй, и вся робость слетела с лица.

Видно было, что еще минута, одно слово - и из-за этой смущенной улыбки польется болтовня, смех. Она и так с трудом сдерживала себя и от этого была неловка.

- Марфинька! Помните, помнишь... как мы тут бегали, рисовали... как ты плакала?..

- Нет... ах, помню... как во сне... Бабушка, я помню или нет?..

- Где ей помнить: ей и пяти лет не было...

- Помню, бабушка, ей-Богу, помню, как во сне...

- Перестань, сударыня, божиться: это ты у Николая Андреича переняла!..

Едва Райский коснулся старых воспоминаний, Марфинька исчезла и скоро воротилась с тетрадями, рисунками, игрушками, подошла к нему ласково и доверчиво заговорила, потом села так близко, как не села бы чопорная девушка. Колени их почти касались между собою, но она не замечала этого.

- Вот видите, братец, - живо заговорила она, весело бегая глазами по его глазам, усам, бороде, оглядывая руки, платье, даже взглянув на сапоги, - видите, какая бабушка, говорит, что я не помню, а я помню, вот, право, помню, как вы здесь рисовали: я тогда у вас на коленях сидела... Бабушка припрятала все ваши рисунки, портреты, тетради, все вещи - и берегла там. вот в этой темной комнате, где у ней хранится серебро, брильянты, кружева... Она недавно вынула, как только вы написали, что приедете, и отдала мне. Вот мой портрет - какая я была смешная! а вот Верочка. А вот бабушкин портрет, вот Василисин. Вот Верочкино рисование. А помните, как вы меня несли через воду одной рукой, а Верочку посадили на плечо?

- Ты и это помнишь? - спросила, вслушавшись, бабушка. - Какая хвастунья - не стыдно тебе! Это недавно Верочка рассказывала, а ты за свое выдаешь! Та помнит кое-что, и то мало, чуть-чуть.

- Вот теперь как я рисую! - сказала Марфинька, показывая нарисованный букет цветов.

- Это очень хорошо - браво, сестрица! С натуры?

- С натуры. Я из воску умею лепить цветы!

- А музыкой занимаешься?

- Да, играю на фортепиано.

- А Верочка: рисует, играет?

Марфинька отрицательно качала головой.

- Нет, она не любит, - сказала она.

- Что же она, рукодельем занимается?

Марфинька опять покачала головой.

- Читать любит? - допытывался Райский.

- Да, читает, только никогда не скажет что, и книги не покажет, не скажет даже, откуда достала.

- Та совсем дикарка - странная такая у меня. Бог знает, в кого уродилась! - серьезно заметила Татьяна Марковна и вздохнула. - Не надоедай же пустяками брату, - обратилась она к Марфиньке: - он устал с дороги, а ты глупости ему показываешь. Дай лучше нам поговорить о серьезном, об имении.

Все время, пока Борис занят был с Марфинькой, бабушка задумчиво глядела на него, опять припоминала в нем черты матери, но заметила и перемены, убегающую молодость, признаки зрелости, ранние морщины и странный, непонятный ей взгляд, "мудреное" выражение. Прежде, бывало, она так и читала у него на лице, а теперь там было написано много такого, чего она разобрать не могла.

А у него было тепло и светло на душе. Его осенила тихая задумчивость, навеянная этими картинами и этой встречей.

"Пусть так и останется: светло и просто!" - пожелал он мысленно.

"Постараюсь ослепнуть умом, хоть на каникулы, и быть счастливым! Только ощущать жизнь, а не смотреть в нее, или смотреть за тем только, чтобы срисовать сюжеты, не дотрогиваясь до них разъедающим, как уксус, анализом... А то горе! Будем же смотреть, что за сюжеты Бог дал мне? Марфинька, бабушка, Верочка - на что они годятся: в роман, в драму или только в идиллию?"

II

Он зевнул широко, и когда очнулся от задумчивости, перед ним бабушка стоит со счетами, с приходно-расходной тетрадью, с деловым выражением в лице.

- Не устал ли ты с дороги? Может быть, уснуть хочешь: вон ты зеваешь? - спросила она, - тогда оставим до утра.

- Нет, бабушка, я только и делал, что спал! Это нервическая зевота. А вы напрасно беспокоитесь: я счетов смотреть не стану...

- Как не станешь? Зачем же ты приехал, как не принять имение, не потребовать отчета?

- Какое имение! - небрежно сказал Райский.

- Какое имение: вот посмотри, сколько тягл, земли? Вот года четыре назад прикуплено, - видишь, сто двадцать четыре десятины. Вот из них под выгон отдаются...

- Право? - машинально спросил Райский, - вы прикупили?

- Не я, а ты! Не ты ли мне доверенность прислал на покупку?

- Нет, бабушка, не я. Помню, что какие-то бумаги вы присылали мне, я их передал приятелю своему Ивану Ивановичу, а тот...

- Ты же подписал: гляди, вот копии! - показывала она.

- Может быть, я и подписал, - сказал он, не глядя, - только не помню и не знаю что.

- О чем же ты помнишь? Ведь ты читал мои счеты, ведомости, что я посылала к тебе?

- Нет, бабушка, не читал.

- Как же, там все показано, куда поступали твои доходы - ты видел?

- Нет, не видал.

- Стало быть, ты не знаешь, куда я твои деньги тратила?

- Не знаю, бабушка, да и не желаю знать! - отвечал он, приглядываясь из окна к знакомой ему дали, к синему небу, к меловым горам за Волгой. - Представь, Марфинька: я еще помню стихи Дмитриева, что в детстве учил.

О Волга пышна, величава,
Прости, но прежде удостой
Склонить свое вниманье к лире
Певца, незнаемого в мире,
Но воспоенного тобой...

- Ты, Борюшка, прости меня: а ты, кажется, полоумный! - сказала бабушка.

- Может быть, бабушка, - равнодушно согласился он.

- Куда же ты девал ведомости об имении, что я посылала тебе? С тобой они?

Он покачал отрицательно головою.

- Где же они?

- Какие ведомости, бабушка: ей-Богу, не знаю.

- Ведомости о крестьянах, об оброке, о продаже хлеба, об отдаче огородов... Помнишь ли, сколько за последние годы дохода было? По тысяче четыреста двадцати пяти рублей - вот смотри... - Она хотела щелкнуть на счетах. - Ведь ты получал деньги? Последний раз тебе послано было пятьсот пятьдесят рублей ассигнациями: ты тогда писал, чтоб не посылать. Я и клала в приказ: там у тебя...

- Что мне до этого за дело, бабушка! - с нетерпением сказал он.

- Кому же дело? - с изумлением спросила она. - Ты этак не думаешь ли, что я твоими деньгами пользовалась? Смотри, вот здесь отмечена всякая копейка. Гляди... - Она ему совала большую шнуровую тетрадь.

- Бабушка, я рвал все счеты и эти, ей-Богу, разорву, если вы будете приставать с ними ко мне.

Он взял было счеты, но она быстро вырвала их у него.

- Разорвешь: как ты смеешь? - вспыльчиво сказала она. - Рвал счеты!

Он засмеялся и внезапно обнял ее и поцеловал в губы, как, бывало, делывал мальчиком. Она вырвалась от него и вытерла рот.

- Я тут тружусь, сижу иногда за полночь, пишу, считаю каждую копейку: а он рвал! То-то ты ни слова мне о деньгах, никакого приказа, распоряжения, ничего! Что же ты думал об имении?

- Ничего, бабушка. Я даже забывал, есть ли оно, нет ли. А если припоминал, так вот эти самые комнаты, потому что в них живет единственная женщина в мире, которая любит меня и которую я люблю... Зато только ее одну и больше никого... Да вот теперь полюблю сестер, - весело оборотился он, взяв руку Марфиньки и целуя ее, - все полюблю здесь - до последнего котенка!

- Отроду не видывала такого человека! - сказала бабушка, сняв очки и поглядев на него. - Вот только Маркушка у нас бездомный такой...

- Какой это Маркушка? Мне что-то Леонтий писал... что Леонтий, бабушка, как поживает! Я пойду к нему...

- Что ему делается? Сидит нак книгами, воззрится в одно место и не оттащишь его! Супруга воззрится в другое место... он и не видит, что под носом делается. Вот теперь с Маркушкой подружился: будет прок! Уж он приходил, жаловался, что тот книги, что ли, твои растаскал...

- Bu-ona sera! bu-ona sera! [Добрый вечер! (ит.)] - напевал Райский из "Севильского цирюльника".

- Странный, необыкновенный ты человек! - говорила с досадой бабушка. - Зачем приехал сюда: говори толком!

- Видеть вас, пожить, отдохнуть, посмотреть на Волгу, пописать, порисовать...

- А имение? Вот тебе и работа: пиши! Коли не устал, поедем в поле: озимь посмотреть.

- После, после, бабушка.

- Ти, ти, ти, та, та, та, ля, ля, ля... - выделывал он тщательно опять мотив из "Севильского цирюльника".

- Полно тебе: ти, ти, ти, ля, ля, ля! - передразнила она. - Хочешь смотреть и принимать имение?

- Нет, бабушка, не хочу!

- Кто же будет смотреть за ним: я стара, мне не углядеть, не управиться. Я возьму да и брошу: что тогда будешь делать?

- Ничего не буду делать; махну рукой, да и уеду...

- Не прикажешь ли отдать в чужие руки?

- Нет, пока у вас есть охота - посмотрите, поживите.

- А когда умру?

- Тогда... оставить как есть.

- А мужики: пусть делают, что хотят?

Он кивнул головой.

- Я думал, что они и теперь делают, что хотят. Их отпустить бы на волю... - сказал он.

- На волю: около пятидесяти душ, на волю! - повторила она. - И даром, ничего с них не взять?

- Ничего!

- Чем же ты станешь жить?

- Они наймут у меня землю, будут платить мне что-нибудь.

- Что-нибудь: из милости, что вздумается! Ну, Борюшка!

Она взглянула на портрет матери Райского. Долго глядела она на ее томные глаза, на задумчивую улыбку.

- Да, - сказала потом вполголоса, - не тем будь помянута покойница, а она виновата! Она тебя держала при себе, шептала что-то, играла на клавесине да над книжками плакала. Вот что и вышло: петь да рисовать!

- Что же с домом делать? Куда серебро, белье, брильянты, посуду девать? - спросила она, помолчав. - Мужикам, что ли, отдать?

- А разве у меня есть брильянты и серебро?.. - спросил он.

- Сколько я тебе лет твержу! От матери осталось: куда оно денется? На вот, постой, я тебе реестры покажу...

- Не надо, ради Бога, не надо: мое, мое, верю. Стало быть, я вправе распорядиться этим по своему усмотрению?

- Ты хозяин, так как же не вправе? Гони нас вон: мы у тебя в гостях живем - только хлеба твоего не едим, извини... Вот, гляди, мои доходы, а вот расходы...

Она совала ему другие большие шнуровые тетради, но он устранил их рукой.

- Верю, верю, бабушка! Ну так вот что: пошлите за чиновником в палату и велите написать бумагу: дом, вещи, землю - все уступаю я милым моим сестрам, Верочке и Марфиньке, в приданое...

Бабушка сильно нахмурилась и с нетерпением ждала конца речи, чтобы разразиться.

- Но пока вы живы, - продолжал он, - все должно оставаться в вашем непосредственном владении и заведовании. А мужиков отпустить на волю...

- Не бывать этому! - пылко воскликнула Бережкова. - Они не нищие, у них по пятидесяти тысяч у каждой. Да после бабушки втрое, а может быть и побольше останется: это все им! Не бывать, не бывать! И бабушка твоя, славу Богу, не нищая! У ней найдется угол, есть и клочок земли, и крыша, где спрятаться! Богач какой, гордец! В дар жалует! Не хотим, не хотим! Марфинька! Где ты? Иди сюда!

- Здесь, здесь, сейчас! - отозвался звонкий голос Марфиньки из другой комнаты, куда она вышла, и она впорхнула веселая, живая, резвая, с улыбкой и вдруг остановилась. Она глядела то на бабушку, то на Райского, в недоумении. Бабушка сильно расходилась.

- Вот слышишь: братец тебе жаловать изволит дом, и серебро, и кружева. Ты ведь бесприданница, нищенка! Приседай же ниже, благодари благодетеля, поцелуй у него ручку. Что же ты?

Марфинька прижалась к печке и глядела на обоих, не зная, что ей сказать.

Бабушка отодвинула от себя все книги, счеты, гордо сложила руки на груди и стала смотреть в окно. А Райский сел возле Марфиньки, взял ее за руки.

- Скажи, Марфинька, ты бы хотела переехать отсюда в другой дом, - спросил он, - может быть, в другой город?

- Ах, сохрани Боже: как это можно! Кто это выдумал такую нелепость!..

- Вон кто, бабушка! - сказал Райский, смеясь.

Марфинька сконфузилась, а бабушка, к счастью, не слыхала. Она сердито глядела в окно.

- Ведь у меня тут все: сад и грядки, цветы... А птицы? Кто же будет ходить за ними? Как можно - ни за что...

- Ну, вот бабушка хочет уехать и увезти вас обеих.

- Бабушка, душенька, куда? Зачем? Что это вы затеяли? - бросилась она ласкаться к бабушке.

- Отстань! - сердито оттолкнула ее бабушка.

- Ты не хотела бы, Марфинька, не правда ли, выпорхнуть из этого гнездышка?

- Нет, ни за что! - качая головой, решительно сказала она. - Бросить цветник, мои комнатки... как это можно!

- И Верочка тоже?

- Она еще пуще меня: она ни за что не расстанется с старым домом...

- Она любит его?

- Она там и живет, там ей только и хорошо. Она умрет, если ее увезут - мы обе умрем.

- Ну, так вы никогда не уедете отсюда, - прибавил Райский: - вы обе здесь выйдете замуж, ты, Марфинька, будешь жить в этом доме, а Верочка в старом.

- Слава Богу: зачем же пугаете? А вы где сами станете жить?

- Я жить не стану, а когда приеду погостить вот как теперь, вы мне дайте комнату в мезонине - и мы будем вместе гулять, петь, рисовать цветы, кормить птиц: ти, ти, ти, цып, цып, цып, - передразнил он ее.

- Ах, вы злой! - сказала она. - Я думала, вы не успели даже разглядеть меня, а вы все подслушали.

- Ну, так дело решенное: вы с Верочкой принимаете от меня в подарок все это, да?

- Да... братец... - весело сказала она и потянулась было к нему.

- Не сметь! - горячо остановила бабушка, до тех пор сердито молчавшая. Марфинька села на свое место.

- Бесстыдница! - укоряла она Марфиньку. - Где ты выучилась от чужих подарки принимать? Кажется, бабушка не тому учила; век свой чужой копейкой не поживилась... А ты не успела и двух слов сказать с ним и уж подарки принимаешь. Стыдно, стыдно! Верочка ни за что бы у меня не приняла: та - гордая.

Марфинька надулась.

- Сами же давеча... сказали, - говорила она сердито, - что он нам не чужой, а брат, и велели поцеловаться с ним; а брат может все подарить.

- Это логично! Против этого спорить нельзя, - одобрял Райский. - Итак, решено, это все ваше, я у вас гость...

- Не бери! - повелительно сказала бабушка. - Скажи: не хочу, не надо, мы не нищие, у нас у самих есть имение.

- Не хочу, братец, не надо... - начала она с иронией повторять и засмеялась. - Не надо, так не надо! - прибавила она и вздохнула, лукаво поглядывая на него.

- Да уж ничего этого не будет там у вас, в бабушкином имении, - продолжал Райский. - Посмотри! Какой ковер вокруг дома! Без садика что за житье?

- Я садик возьму! - шепнула она. - Только бабушке не го-во-ри-те... - досказала она движениями губ, без слов.

- А кружева, белье, серебро? - говорил он вполголоса.

- Не надо! Кружева у меня есть свои, и серебро тоже! Да я люблю деревянной ложкой есть... У нас все по-деревенски.

- А эти саксонские чашки, эти пузатые чайники? Таких теперь не делают. Ужели не возьмешь?

- Чашки возьму, - шептала она, - и чайники, еще вон этот диванчик возьму и маленькие кресельца, да эту скатерть, где вышита Диана с собаками. Еще бы мне хотелось взять мою комнатку... - со вздохом прибавила она.

- Ну, весь дом, - пожалуйста, Марфинька, милая сестра.

Марфинька поглядела на бабушку, потом, украдкой, утвердительно кивнула ему.

- Ты любишь меня? Да?

- Ах, очень! Как вы писали, что приедете, я всякую ночь вижу вас во сне, только совсем не таким...

- Каким же?

- Таким румяным, не задумчивым, а веселым; вы будто все шалите да бегаете...

- Я ведь такой иногда бываю.

Она недоверчиво покосилась на него и покачала головой.

- Так возьмешь домик? - спросил он.

- Возьму, только чтоб и Верочка старый дом согласилась взять. А то одной стыдно: бабушка браниться станет.

- Ну, вот и кончено! - громко и весело сказал он. - Милая сестра! Ты не гордая, не в бабушку!

Он поцеловал ее в лоб.

- Что кончено? - вдруг спросила бабушка. - Ты приняла? Кто тебе позволил? Коли у самой стыда нет, так бабушка не допустит на чужой счет жить. Извольте, Борис Павлович, принять книги, счеты, реестры и все крепости на имение. Я вам не приказчица досталась.

Она выложила перед ним бумаги и книги.

- Вот четыреста шестьдесят три рубля денег - это ваши. В марте мужики принесли за хлеб. Тут по счетам увидите, сколько внесено в приказ, сколько отдано за постройку и починку служб, за новый забор, жалованье Савелью - все есть.

- Бабушка!

- Бабушки нет, а есть Татьяна Марковна Бережкова. Позвать сюда Савелья! - сказала она, отворив дверь в девичью.

Через четверть часа вошел в комнату, боком, пожилой, лет сорока пяти мужик, сложенный плотно, будто из одних широких костей, и оттого казавшийся толстым, хотя жиру у него не было ни золотника.

Он был мрачен лицом, с нависшими бровями, широкими веками, которые поднимал медленно, и даром не тратил ни взглядов, ни слов. Даже движений почти не делал. От одного разговора на другой он тоже переходил трудно и медленно.

Мысленная работа совершается у него тяжело: когда он старается выговорить свою мысль, то помогает себе бровями, складками на лбу и отчасти указательным пальцем.

Он острижен в скобку, бороду бреет редко, и у него на губах и на подбородке почти всегда торчит щетина.

- Вот помещик приехал! - сказала бабушка, указывая на Райского, который наблюдал, как Савелий вошел, как медленно поклонился, медленно поднял глаза на бабушку, потом, когда она указала на Райского, то на него, как медленно поворотился к нему и задумчиво поклонился.

- Ты теперь приходи к нему с докладом, - говорила бабушка: - он сам будет управлять имением.

Савелий опять оборотился вполовину к Райскому и исподлобья, но немного поживее, поглядел на него.

- Слушаю! - расстановочно произнес он, и брови поднялись медленно.

- Бабушка! - удерживал полушутя, полусерьезно Райский.

- Внучек! - холодно отозвалась она.

Райский вздохнул.

- Что изволите приказать? - тихо спросил Савелий, не поднимая глаз. Райский молчал и думал, что бы приказать ему.

- Чудесно! Вот что, - живо сказал он. - Ты знаешь какого-нибудь чиновника в палате, который бы мог написать бумагу о передаче имения?

- Гаврила Иванович Мешечников пишет все бумаги нам, - произнес он не вдруг, а подумавши.

- Ну, так попроси его сюда!

- Слушаю! - потупившись отвечал Савелий и медленно, задумчиво поворотившись, пошел вон.

- Какой задумчивый этот Савелий! - сказал Райский, провожая его глазами.

- Будешь задумчив, как навяжется такая супруга, как Марина Антиповна! Помнишь Антипа? Ну, так его дочка! А золото-мужик, большие у меня дела делает: хлеб продает, деньги получает, - честный, распорядительный: да вот где-нибудь да подстережет судьба! У всякого свой крест! А ты что это затеял, или в самом деле с ума сошел? - спросила бабушка, помолчав.

- Ведь это мое? - сказал он, обводя рукой кругом себя. - Вы не хотите ничего брать и запрещаете внучкам...

- Ну, пусть и будет твое! - возразила она. - Зачем же отпускать на волю, дарить?

- Надо же что-нибудь делать! Я уеду отсюда, вы управлять не хотите, надо устроить...

- Зачем уезжать: я думала, что ты совсем приехал. Будет тебе мыкаться. Женись и живи. А то хорошо устройство: отдать тысяч на тридцать всякого добра!

Она беспокойно задумалась и, очевидно, боролась с собой. Ей бы и в голову никогда не пришло устранить от себя управление имением и не хотела она этого. Она бы не знала, что делать с собой. Она хотела только попугать Райского - и вдруг он принял это серьезно.

"Пожалуй, чего доброго? От него станется: вон он какой!" - думала она в страхе.

- Так и быть, - сказала она, - я буду управлять, пока силы есть. А то, пожалуй, дядюшка так управит, что под опеку попадешь! Да чем ты станешь жить? Странный ты человек!

- Мне с того имения присылают деньги, тысячи две серебром - и довольно. Да я работать стану, - добавил он, - рисовать, писать... Вот собираюсь за границу пожить: для этого то имение заложу или продам...

- Бог с тобой, что ты, Борюшка! Долго ли этак до сумы дойти! Рисовать, писать, имение продать! Не будешь ли по урокам бегать, школьников учить? Эх, ты! Из офицеров вышел, вон теперь в короткохвостом сертучишке ходишь. Вместо того, чтобы четверкой в дормёзе прикатить, притащился на перекладной, один, без лакея, чуть не пешком пришел. А еще Райский! Загляни в старый дом, на предков: постыдись хоть их! Срам, Борюшка! То ли бы дело, с этакими эполетами, как у дяди Сергея Ивановича, приехал: с тремя тысячами душ взял бы...

Райский засмеялся.

- Что смеешься? Я дело говорю. Какая бы радость бабушке! Тогда бы не стал дарить кружев да серебра: понадобилось бы самому...

- Ну, а как я не женюсь, и кружев не надо, то решено, что это все Верочке и Марфиньке отдадим... Так или нет?

- Ты опять свое! - заговорила бабушка.

- Да, свое, - продолжал Райский, - и если вы не согласитесь, я отдам все в чужие руки: это кончено, даю вам слово...

- Вот - и слово дал! - беспокойно сказала бабушка. Она колебалась. - Имение отдает! Странный, необыкновенный человек! - повторяла она. - Совсем пропащий! Да как ты жил, что делал, скажи на милость? Кто ты на сем свете есть? Все люди, как люди. А ты - кто! Вон еще и бороду отпустил - сбрей, сбрей, не люблю!

- Кто я, бабушка! - повторил он вслух. - Несчастнейший из смертных!

Он задумался и прилег головой к подушке дивана.

- Не говори этого никогда! - боязливо перебила бабушка. - Судьба подслушает, да и накажет: будешь в самом деле несчастный! Всегда будь доволен или показывай, что доволен.

Она даже боязливо оглянулась, как будто судьба стояла у нее за плечами.

- Несчастный! А чем, позволь спросить? - заговорила она. - Здоров, умен, имение есть, слава Богу, вон какое! - она показала головой в окна. - Чего еще: рожна, что ли, надо?

Марфинька засмеялась, и Райский с нею.

- Что это значит, рожон?

- А то, что человек не чувствует счастья, коли нет рожна, - сказала она, глядя на него через очки. - Надо его ударить бревном по голове, тогда он и узнает, что счастье было, и какое оно плохонькое ни есть, а все лучше бревна.

"Вот что, практическая мудрость!" - подумал он.

- Бабушка! Это жизненная заметка - это правда! Вы философ!

- Вот ты и умный, и ученый, а не знал этого!

- Помиримтесь? - сказал он, вставши с дивана. - Вы согласились опять взять в руки этот клочок...

- Имение, а не клочок! - перебила она.

- Согласитесь же отдать всю ветошь и хлам этим милым девочкам...Я бобыль, мне не надо, а они будут хозяйками. Не хотите, отдадим на школы...

- Школьникам! Не бывать этому! Чтобы этим озорникам досталось! Сколько они одних яблоков перетаскивают у нас через забор!

- Берите скорей, бабушка! Ужели вы на старости лет бросите это гнездо?..

- Ветошь, хлам! Тысяч на десять серебра, белья, хрусталя - ветошь! - твердила бабушка.

- Бабушка, - просила Марфинька, - мне цветничок и садик, да мою зеленую комнату, да вот эти саксонские чашки с пастушком, да салфетку с Дианой...

- Замолчишь ли ты, бесстыдница! Скажут, что мы попрошайки, обобрали сироту!

- Кто скажет? - спросил Райский.

- Все! Первый Нил Андреич заголосит.

- Какой Нил Андреич?

- А помнишь: председатель в палате? Мы с тобой заезжали к нему, когда ты после гимназии приехал сюда - и не застали. А потом он в деревню уехал; ты его и не видал. Тебе надо съездить к нему: его все уважают и боятся, даром что он в отставке...

- Черт с ним! Что мне за дело до него! - сказал Райский.

- Ах, Борис, Борис, - опомнись! - сказала почти набожно бабушка. - Человек почтенный...

- Чем же он почтенный?

- Старый, серьезный человек, со звездой!

Райский засмеялся.

- Чему смеешься?

- Что значит "серьезный"? - спросил он.

- Говорит умно, учит жить, не запоет: ти, ти, ти да та, та, та. Строгий: за дурное осудит! Вот что значит серьезный.

- Все эти "серьезные" люди - или ослы великие, или лицемеры! - заметил Райский. - "Учит жить": а сам он умеет ли жить?

- Еще бы не умел! Нажил богатство, вышел в люди...

- Иной думает у нас, что вышел в люди, а в самом-то деле он вышел в свиньи...

Марфинька засмеялась.

- Не люблю, не люблю, когда ты так дерзко говоришь! - гневно возразила бабушка. - Ты во что сам вышел, сударь: ни Богу свеча, ни черту кочерга! А Нил Андреич все-таки почтенный человек, что ни говори; узнает, что ты так небрежно имением распоряжаешься - осудит! И меня осудит, если я соглашусь взять: ты сирота...

- Вы мне когда-то говорили, что он племянницу обобрал, в казне воровал, - и он же осудит...

- Помолчи, помолчи об этом, - торопливо отозвалась бабушка: - помни правило: "язык мой - враг мой, прежде ума моего родился!"

- Разве я маленький, что не вправе отдать кому хочу, еще и родственницам? Мне самому не надо, - продолжал он, - стало быть, отдать им - и разумно, и справедливо.

- А если ты женишься?

- Я не женюсь.

- Почем знать? Какая-нибудь встреча... вон здесь есть богатая невеста... Я писала тебе...

- Мне не надо богатства!

- Не надо богатства: что городит! Жену ведь надо?

- И жену не надо.

- Как не надо? Как же ты проживешь? - спросила она недоверчиво.

Он засмеялся и ничего не сказал.

- Пора, Борис Павлович, - сказала она: - вон в виске седина показывается. Хочешь посватаю? А какая красавица, как воспитана!

- Нет, бабушка, не хочу!

- Я не шучу, - заметила она, - у меня давно было в голове.

- И я не шучу, у меня никогда в голове не было.

- Ты хоть познакомься!

- И знакомиться не стану.

- Женитесь, братец, - вмешалась Марфинька, - я бы стала нянчить детей у вас... я так люблю играть с ними.

- А ты, Марфинька, думаешь выйти замуж?

Она покраснела.

- Скажи мне правду, на ухо, - говорил он.

- Да... иногда думаю.

- Когда же иногда?

- Когда детей вижу: я их больше всего люблю...

Райский засмеялся, взял ее за обе руки и прямо смотрел ей в глаза. Она покраснела, ворочалась то в одну, то в другую сторону, стараясь не смотреть на него.

- Ты послушай только: она тебе наговорит! - приговаривала бабушка, вслушавшись и убирая счеты. - Точно дитя: что на уме, то и на языке!

- Я очень люблю детей, - оправдывалась она, смущенная: - мне завидно глядеть на Надежду Никитишну: у ней семь человек... Куда ни обернись, везде дети. Как это весело! Мне бы хотелось побольше маленьких братьев и сестер, или хоть чужих деточек... Я бы и птиц бросила, и цветы, музыку, все бы за ними ходила. Один шалит, его в угол надо поставить, тот просит кашки, этот кричит, третий дерется; тому оспочку надо привить, тому ушки пронимать, а этого надо учить ходить... Что может быть веселее! Дети - такие милые, грациозные от природы, смешные, добрые, хорошенькие!

- Есть и безобразные, - сказал Райский, - разве ты и их любила бы?..

- Есть больные, - строго заметила Марфинька, - а безобразных нет! Ребенок не может быть безобразен. Он еще не испорчен ничем.

Все это говорила она с жаром, почти страстно, так что ее грациозная грудь волновалась под кисеей, как будто просилась на простор.

- Какой идеал жень! и матери! Милая Марфинька - сестра! Как счастлив будет муж твой!

Она стыдливо села в угол.

- Она все с детьми: когда они тут, ее не отгонишь, - заметила бабушка, - поднимут шум, гам, хоть вон беги!

- А есть у тебя кто-нибудь на примете, - продолжал Райский, - жених какой-нибудь?..

- Что это ты, мой батюшка, опомнись? Как она без бабушкина спроса будет о замужестве мечтать?

- Как, и мечтать не может без спроса?

- Конечно, не может...

- Ведь это ее дело.

- Нет, не ее, а пока бабушкино, - заметила Татьяна Марковна. - Пока я жива, она из повиновения не выйдет.

- Зачем это вам, бабушка?

- Что зачем?

- Такое повиновение: чтоб Марфинька даже полюбить без вашего позволения не смела?

- Выйдет замуж, тогда и полюбит.

- Как "выйдет замуж и полюбит": полюбит и выйдет замуж, хотите вы сказать!

- Хорошо, хорошо, это у вас там так, - говорила бабушка, замахав рукой, - а мы здесь прежде осмотрим, узнаем, за человек, пуд соли съедим с ним, тогда и отдаем за него.

- Так у вас еще не выходят девушки, а отдают их - бабушка! Есть ли смысл в этом...

- Ты, Борюшка, пожалуйста, не учи их этим своим идеям!.. Вон, покойница мать твоя была такая же... да и сошла прежде времени в могилу!

Она вздохнула и задумалась.

"Нет, это все надо переделать! - сказал он про себя... - Не дают свободы - любить. Какая грубость! А ведь добрые, нежные люди! Какой еще туман, какое затмение в их головах!" - Марфинька! Я тебя просвещу! - обратился он к ней.

- Видите ли, бабушка: этот домик, со всем, что здесь есть, как будто для Марфиньки выстроен, - сказал Райский: - только детские надо надстроить. Люби, Марфинька, не бойся бабушки. А вы, бабушка, мешаете принять подарок!

- Ну, добро, посмотрим, посмотрим, - сказала она, - если не женишься сам, так как хочешь, на свадьбу подари им кружева, что ли: только чтобы никто не знал, пуще всего Нил Андреич... надо втихомолку...

- Свободный, разумный и справедливый поступок - втихомолку! Долго ли мы будем жить, как совы, бояться света дневного, слушать совиную мудрость Нилов Андреевичей!..

- Шш! ш, ш! - зашипела бабушка, - услыхал бы он! Человек он старый, заслуженный, а главное серьезный! Мне не сговорить с тобой - поговори с Титом Никонычем. Он обедать придет, - прибавила Татьяна Марковна.

"Странный, необыкновенный человек! - думала она. - Все ему нипочем, ничего в грош не ставит! Имение отдает, серьезные люди у него - дураки, себя несчастным называет! Погляжу еще, что будет".

III

Райский взял фуражку и собрался идти в сад. Марфинька вызвалась показать ему все хозяйство: и свой садик, и большой сад, и огород, цветник, беседки.

- Только в лес боюсь, я не хожу с обрыва, там страшно, глухо! - говорила она. - Верочка приедет, она проводит вас туда.

Она надела на голову косынку, взяла зонтик и летала по грядкам и цветам, как сильф, блестя красками здоровья, веселостью серо-голубых глаз и летним нарядом из прозрачных тканей. Вся она казалась сама какой-то радугой из этих цветов, лучей, тепла и красок весны.

Борис видел все это у себя в уме и видел себя, задумчивого, тяжелого. Ему казалось, что он портит картину, для которой ему тоже нужно быть молодому, бодрому, живому, с такими же, как у ней, налитыми жизненной влагой глазами, с такой же резвостью движений.

Ему хотелось бы рисовать ее бескорыстно, как артисту, без себя, вот как бы нарисовал он, например, бабушку. Фантазия услужливо рисовала ее во всей старческой красоте: и выходила живая фигура, которую он наблюдал покойно, объективно.

А с Марфинькой это не удавалось. И сад, казалось ему, хорош оттого, что она тут. Марфинька реяла около него, осматривала клумбы, поднимала головку то у того, то у другого цветка.

- Вот этот розан вчера еще почкой был, а теперь, посмотрите, как распустился, - говорила она, с торжеством показывая ему цветок.

- Как ты сама! - сказал он.

- Ну, уж хороша роза!

- Ты лучше ее!

- Понюхайте, как она пахнет!

Он нюхал цветок и шел за ней.

- А вот эти маргаритки надо полить и пионы тоже! - говорила она опять, и уже была в другом углу сада, черпала воду из бочки и с грациозным усилием несла лейку, поливала кусты и зорко осматривала, не надо ли полить другие.

- А в Петербурге еще и сирени не зацвели, - сказал он.

- Ужели? А у нас уж отцвели, теперь акации начинают цвести... Для меня праздник, когда липы зацветут, - какой запах!

- Сколько здесь птиц! - сказал он, вслушиваясь в веселое щебетанье на деревьях.

- У нас и соловьи есть - вон там, в роще! И мои птички все здесь пойманы, - говорила она. - А вот тут в огороде мои грядки: я сама работаю. Подальше - там арбузы, дыни, вот тут цветная капуста, артишоки...

- Пойдем, Марфинька, к обрыву, на Волгу смотреть.

- Пойдемте, только я близко не пойду, боюсь. У меня голова кружится. И не охотница я до этого места! Я не долго с вами пробуду! Бабушка велела об обеде позаботиться. Ведь я хозяйка здесь! У меня ключи от серебра, от кладовой. Я вам велю достать вишневого варенья: это ваше любимое, - Василиса сказывала.

Он улыбкой поблагодарил ее.

- А что к обеду? - спросила она. - Бабушка намерена угостить вас на славу.

- Ведь я обедал. Разве к ужину?

- До ужина еще полдник будет: за чаем простоквашу подают: что лучше вы любите, творог со сливками... или...

- Да, я люблю творог... - рассеянно отвечал Райский.

- Или простоквашу?

- Да, хорошо простоквашу...

- Что же лучше? - спросила она и, не слыша ответа, обернулась посмотреть, что его занимает. А он пристально следил, как она, переступая через канавку, приподняла край платья и вышитой юбки и как из-под платья вытягивалась кругленькая, точно выточенная, и крепкая небольшая нога, в белом чулке, с коротеньким, будто обрубленным носком, обутая в лакированный башмак, с красной сафьяновой отделкой и с пряжкой.

- Ты любишь щеголять, Марфинька: лакированный башмак! - сказал он.

Он думал, что она смутится, пойманная врасплох, и приготовился наслаждаться ее смущением, смотреть, как она быстро и стыдливо бросит из рук платье и юбку.

- Это мы с бабушкой на ярмарке купили, - сказала она, приподняв еще немного юбку, чтобы он лучше мог разглядеть башмак. - А у Верочки лиловые, - прибавила она. - Она любит этот цвет. Что же вам к обеду: вы еще не сказали?

Но он не слушал ее. "Милое дитя! - думал он, - тебе не надо притворяться стыдливой!"

- Я не хочу есть, Марфинька. Дай руку, пойдем к Волге.

Он прижал ее руку к груди и чувствовал, как у него бьется сердце, чуя близость... чего? наивного, милого ребенка, доброй сестры, или... молодой, расцветшей красоты? Он боялся, станет ли его на то, чтоб наблюдать ее, как артисту, а не отдаться, по обыкновению, легкому впечатлению?

У него перед глазами был идеал простой, чистой натуры и в душе созидался образ какого-то тихого, семейного романа, и в то же время он чувствовал, что роман понемногу захватывал и его самого, что ему хорошо, тепло, что окружающая жизнь как будто втягивает его...

- Ты поешь, Марфинька? - спросил он.

- Да... немножко, - застенчиво отвечала она.

- Что же?

- Русские романсы; начала итальянскую музыку, да учитель уехал. Я пою: Una voce росо fa, только трудно очень для меня. А вы поете?

- Диким голосом, но зато беспрестанно.

- Что же?

- Все. - И он запел из "Ломбардов", потом марш из "Семирамиды" и вдруг замолк.

Он взглядывал близко ей в глаза, жал руку и соразмерял свой шаг с ее шагом.

"Ничего больше не надо для счастья, - думал он, - умей только остановиться вовремя, не заглядывать вдаль. Так бы сделал другой на моем месте. Здесь все есть для тихого счастья - но... это не мое счастье!" Он вздохнул. "Глаза привыкнут... воображение устанет, - и впечатление износится... иллюзия лопнет, как мыльный пузырь, едва разбудив нервы!.."

Он выпустил ее руку и задумался.

- Что ж вы молчите? - спросила она. - "Ничего не говорит!" - про себя прибавила потом.

- Ты любишь читать... читаешь, Марфинька? - спросил он, очнувшись.

- Да, когда соскучусь, читаю.

- Что же?

- Что попадется: Тит Никоныч журналы носит, повести читаю. Иногда у Верочки возьму французскую книгу какую-нибудь. "Елену" недавно читала мисс Еджеворт, еще "Джен Эйр"... Это очень хорошо... Я две ночи не спала: все читала, не могла оторваться.

- Что тебе больше нравится? Какой род чтения?

Она подумала немного, очевидно затрудняясь определить род.

- Да вы смеяться будете, как давеча над гусенком... - сказала она, не решаясь говорить.

- Нет, нет, Марфинька: смеяться над такой милой, хорошенькой сестрой! Ведь ты хорошенькая?

- Ну, что за хорошенькая! - небрежно сказала она. - Толстая, белая! Вот Верочка так хорошенькая, прелесть!

- Что же ты любишь читать? Поэзию читаешь: стихи?

- Да, Жуковского, Пушкина, недавно "Мазепу" прочла.

- Что же, нравится?

Она отрицательно покачала головой.

- Отчего?

- Жалко Марию. Вот "Гулливеровы путешествия" нашла у вас в библиотеке и оставила у себя. Я их раз семь прочла. Забуду немного и опять прочту. Еще "Кота Мура", "Братья Серапионы", "Песочный человек": это больше всего люблю.

- Какие же тебе книжки еще нравятся? Читала ли ты серьезное что-нибудь?

- Серьезное? - повторила она, и лицо у ней вдруг серьезно сморщилось немного. - Да вон у меня из ваших книг остались некоторые, да я их не могу одолеть...

- Какие же?

- Шатобриана - "Les Martyrs..." ["Мученики" (фр.)]. Это уж очень высоко для меня!

- Ну, а историю?

- Леонтий Иванович давал - Мишле, "Precis de i’histoire moderne" ["Очерки истории нового времени" (фр.)], потом Римскую историю, кажется, Жибона...

- То есть, Гиббона: что же?

- Я не дочитала... слишком величественно! Это надо только учителям читать, чтобы учить...

- Ну, романы читаешь?

- Да... только такие, где кончаются свадьбой.

Он засмеялся, и она за ним.

- Это глупо? Да? - спросила она.

- Нет, мило. В тебе глупого не может быть.

- Я всегда прежде посмотрю, - продолжала она смелее, - и если печальный конец в книге - я не стану читать. Вон "Басурмана" начала, да Верочка сказала, что жениха казнили, я и бросила.

- Стало быть, ты и "Горя от ума" не любишь? Там не свадьбой кончается.

Она потрясла головой.

- Софья Павловна гадкая, - заметила она, - а Чацкого жаль, пострадал за то, что умнее всех!

Он с улыбкой вслушивался в ее литературный лепет и с возрастающим наслаждением вглядывался ей в глаза, в беленькие тесные зубы, когда она смеялась.

- Мы будем вместе читать, - сказал он, - у тебя сбивчивые понятия, вкус не развит. Хочешь учиться? Будешь понимать, делать верно критическую оценку.

- Да только выбирайте книжки, где веселый конец, свадьба...

- И детки чтоб были? - лукаво спросил он. - Чтоб одного "кашкой кормили", другому "оспочку прививали"? Да?

- Злой, злой! Ничего не стану говорить вам... Вы все замечаете, ничего не пропустите...

- Так ты не выйдешь ни за кого без бабушкина спроса?

- Не выйду! - сказала она с твердостью, даже немного хвастливо, что она не в состоянии сделать такого дурного поступка.

- Почему же так?

- А если он картежник, или пьяница, или дома никогда не сидит, или безбожник какой-нибудь, вон как Марк Иваныч... почем я знаю? А бабушка все узнает...

- А Марк Иваныч безбожник?

- Никогда в церковь не ходит.

- Ну, а если этот безбожник или картежник понравится тебе?..

- Все равно, я не выйду за него!

- А если полюбишь ты?..

- Картежника или такого, который смеется над религией, вон как Марк Иваныч: будто это можно? Я с ним и не заговорю никогда; как же полюблю?

- Так что бабушка скажет, так тому и быть?

- Да, она лучше меня знает.

- А когда же ты сама будешь знать и жить?

- Когда... буду в зрелых летах, буду своим домом жить, когда у меня будут свои...

- Дети? - подсказал Райский.

- Свои коровы, лошади, куры, много людей в доме... Да, и дети... - краснея, добавила она.

- А до тех пор все бабушка?

- Да. Она умная, добрая, она все знает. Она лучше всех здесь и в целом свете! - с одушевлением сказала она.

Он замолчал, припоминал Беловодову, разговор с ней, сходство между той и другой, и разные причины этого сходства, и причины несходства.

У него рисовались оба образа и просились во что-то: обе готовые, обе прекрасные - каждая своей красотой - обе разливали яркий свет на какую-то картину.

Что из этого будет - он не знал, и пока решил написать Марфинькин портрет масляными красками.

Они подошли к обрыву. Марфинька боязливо заглянула вниз и, вздрогнув, попятилась назад.

Райский бросил взгляд на Волгу, забыл все и замер неподвижно, воззрясь в ее задумчивое течение, глядя, как она раскидывается по лугам широкими разливами.

Полноводье еще не сбыло, и река завладела плоским прибрежьем, а у крутых берегов шумливо и кругами омывала подножия гор. В разных местах, незаметно, будто не двигаясь, плыли суда. Высоко на небе рядами висели облака.

Марфинька подошла к Райскому и смотрела равнодушно на всю картину, к которой привыкла давно.

- Вот эти суда посуду везут, - говорила она, - а это расшивы из Астрахани плывут. А вот, видите, как эти домики окружило водой? Там бурлаки живут. А вон, за этими двумя горками, дорога идет к попадье. Там теперь Верочка. Как там хорошо, на берегу! В июле мы будем ездить на остров, чай пить. Там бездна цветов!

Райский молчал.

- Там зайцы водятся, только теперь их затопило, бедных! У меня кролики есть, я вам покажу!

Он продолжал молчать.

- В конце лета суда с арбузами придут, - продолжала она: - сколько их тут столпится! Мы покупаем только мочить, а к десерту свои есть, крупные, иногда в пуд весом бывают. Прошлый год больше пуда один был, бабушка архиерею отослала.

Райский все смотрел.

"Все молчит!" - шепнула Марфинька про себя.

- Пойдем туда! - вдруг сказал он, показывая на обрыв и взяв ее за руку.

- Ах, нет, нет, боюсь! - говорила она, дрожа и пятясь.

- Со мной боишься?

- Боюсь!

- Я тебе не дам упасть. Разве ты не веришь, что я сберегу тебя?

- Верю, да боюсь. Вон Верочка не боится: одна туда ходит даже в сумерки! Там убийца похоронен, а ей ничего!

- Ну, если б я сказал тебе: "Закрой глаза, дай руку и иди, куда я поведу тебя", - ты бы дала руку? Закрыла бы глаза?

- Да... дала бы и глаза бы закрыла, только... одним глазом тихонько бы посмотрела...

- Ну, вот теперь попробуй - закрой глаза, дай руку; ты увидишь, как я тебя сведу осторожно: ты не почувствуешь страха. Давай же, вверься мне, закрой глаза.

Она закрыла глаза, но так, чтоб можно было видеть, и только он взял ее за руку и провел шаг, она вдруг увидела, что он сделал шаг вниз, а она стоит на краю обрыва, вздрогнула и вырвала у него руку.

- Ни за что не пойду, ни за что! - с хохотом и визгом говорила она, вырываясь от него. - Пойдемте, пора домой, бабушка ждет! Что же к обеду? - спрашивала она. - Любите ли вы макароны? Свежие грибы?

Он ничего не отвечал и любовался ею.

- Какая ты прелесть! Ты цельная, чистая натура! И как ты верна ей, - сказал он, - ты находка для художника! Сама естественность!

Он поцеловал у нее руку.

- Чего-чего не наговорили обо мне! Да куда же вы?

Ответа не было. Она подошла к обрыву шага на два, робко заглянула туда и видела, как с шумом раздавались кусты врозь и как Райский, точно по крупным уступам лестницы, прыгал по горбам и впадинам оврага.

- Страсть какая! - с дрожью сказала она и пошла домой.

IV

Райский обогнул весь город и из глубины оврага поднялся опять на гору, в противоположном конце от своей усадьбы. С вершины холма он стал спускаться в предместье. Весь город лежал перед ним как на ладони.

Он с пристрастным чувством, пробужденным старыми, почти детскими воспоминаниями, смотрел на эту кучу разнохарактерных домов, домиков, лачужек, сбившихся в кучу или разбросанных по высотам и по ямам, ползущих по окраинам оврага, спустившихся на дно его, домиков с балконами, с маркизами, с бельведерами, с пристройками, надстройками, с венециянскими окошками или едва заметными щелями вместо окон, с голубятнями, скворечниками, с пустыми, заросшими травой, дворами. Смотрел на искривленные, бесконечные, идущие между плетнями, переулки, на пустые, без домов, улицы, с громкими надписями: "Московская улица", "Астраханская улица", "Саратовская улица", с базарами, где навалены груды лык, соленой и сушеной рыбы, кадки дегтю и калачи; на зияющие ворота постоялых дворов, с далеко разносящимся запахом навоза, и на бренчащие по улице дрожки.

Было за полдень давно. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой бывает на море, штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это не город, а кладбище, как все эти города.

Он не то умер, не то уснул или задумался. Растворенные окна зияли, как разверзтые, но не горящие уста; нет дыхания, не бьется пульс. Куда же убежала жизнь? Где глаза и язык у этого лежащего тела? Все пестро, зелено, и все молчит...

Райский вошел в переулки и улицы: даже ветер не ходит. Пыль, уже третий день нетронутая, одним узором от проехавших колес лежит по улицам; в тени забора отдыхает козел, да куры, вырыв ямки, уселись в них, а неутомимый петух ищет поживы, проворно раскапывая то одной, то другой ногой кучу пыли.

Собаки, свернувшись по три, по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе, бросаясь, по временам, от праздности, с лаем на редкого прохожего, до которого им никакого дела нет.

Простор и пустота - как в пустыне. Кое-где высунется из окна голова с седой бородой, в красной рубашке, поглядит, зевая, на обе стороны, плюнет и спрячется.

В другое окно, с улицы, увидишь храпящего, на кожаном диване, человека, в халате: подле него на столике лежат "Ведомости", очки и стоит графин квасу.

Другой сидит по целым часам у ворот, в картузе, и в мирном бездействии смотрит на канаву с крапивой и на забор на противоположной стороне. Давно уж мнет носовой платок в руках - и все не решается высморкаться: лень.

Там кто-то бездействует у окна, с пенковой трубкой, и когда бы кто ни прошел, всегда сидит он - с довольным, ничего не желающим и нескучающим взглядом.

В другом месте видел Райский такую же, сидящую у окна, пожилую женщину, весь век проведшую в своем переулке, без суматохи, без страстей и волнений, без ежедневных встреч с бесконечно-разнообразной породой подобных себе, и не ведающую скуки, которую так глубоко и тяжко ведают в больших городах, в центре дел и развлечений. Райский, идучи из переулка в переулок, видел кое-где семью за трапезой, а там, в мещанском доме, уж подавали самовар.

В безлюдной улице за версту слышно, как разговаривают двое, трое между собой. Звонко раздаются голоса в пустоте и шаги по деревянной мостовой.

Где-то в сарае кучер рубит дрова, тут же поросенок хрюкает в навозе; в низеньком окне, в уровень с землею отдувается коленкоровая занавеска с бахромой, путаясь в резеде, бархатцах и бальсаминах.

Там сидит, наклоненная над шитьем, бодрая, хорошенькая головка и шьет прилежно, несмотря на жар и всех одолевающую дремоту. Она одна бодрствует в доме и, может быть, сторожит знакомые шаги...

Из отворенных окон одного дома обдало его сотней звонких голосов, которые повторяли азы и делали совершенно лишнею надпись на дверях: "Школа".

Дальше набрел он на постройку дома, на кучу щепок, стружек, бревен и на кружок расположившихся около огромной деревянной чашки плотников. Большой каравай хлеба, накрошенный в квас лук да кусок красноватой соленой рыбы - был весь обед.

Мужики сидели смирно и молча, по очереди опускали ложки в чашку и опять клали их, жевали, не торопясь; не смеялись и не болтали за обедом, а прилежно, и будто набожно, исполняли трудную работу.

Райскому хотелось нарисовать эту группу усталых, серьезных буро-желтых, как у отаитян, лиц, эти черствые, загорелые руки, с негнущимися пальцами, крепко вросшими, будто железными ногтями, эти широко и мерно растворяющиеся рты и медленно жующие уста, и этот - поглощающий хлеб и кашу - голод.

Да, голод, а не аппетит: у мужиков не бывает аппетита. Аппетит вырабатывается праздностью, моционом и негой, голод - временем и тяжкой работой.

"Однако какая широкая картина тишины и сна! - думал он, оглядываясь вокруг. - Как могила! Широкая рама для романа! Только что я вставлю в эту раму?"

Он мысленно снимал рисунок с домов, замечал выглядывавшие физиономии встречных, группировал лица бабушки, дворни.

Все это пока толпилось около Марфиньки. Она была центром картины. Фигура Беловодовой отступила на второй план и стояла одиноко.

Он медленно, машинально шел по улицам, мысленно разрабатывая свой новый материал. Все фигуры становились отчетливо у него в голове, всех он видел их там, как живыми.

"Что, если б на этом сонном, неподвижном фоне да легла бы картина страсти! - мечтал он. - Какая жизнь вдруг хлынула бы в эту раму! Какие краски... Да где взять красок и... страсти тоже?.."

"Страсть! - повторил он очень страстно. - Ах, если б на меня излился ее жгучий зной, сжег бы, пожрал бы артиста, чтоб я слепо утонул в ней и утопил эти свои параллельные взгляды, это пытливое, двойное зрение! Надо, чтобы я не глазами, на чужой коже, а чтоб собственными нервами, костями и мозгом костей вытерпел огонь страсти, и после желчью, кровью и потом написал картину ее, эту геенну людской жизни. Страсть Софьи... Нет, нет! - холодно думал он. - Она "выше мира и страстей". Страсть Марфиньки", - он засмеялся.

Оба образа побледнели, и он печально опустил голову и равнодушно глядел по сторонам.

"Да, из них выйдет роман, - думал он; - роман, пожалуй, верный, но вялый, мелкий, - у одной с аристократическими, у другой с мещанскими подробностями. Там широкая картина холодной дремоты в мраморных саркофагах, с золотыми, шитыми на бархате, гербами на гробах; здесь - картина теплого летнего сна, на зелени, среди цветов, под чистым небом, но все сна, непробудного сна!"

Он пошел поскорее, вспомнив, что у него была цель прогулки, и поглядел вокруг, кого бы спросить, где живет учитель Леонтий Козлов. И никого на улице: ни признака жизни. Наконец он решился войти в один из деревянных домиков.

На крыльце его обдал такой крепкий запах, что он засовался в затруднении, которую из трех, бывших там дверей, отворить поскорее. За одной послышалось движение, и он вошел в небольшую переднюю.

- Кто там? - с изумлением спросила пожилая женщина, которая держала в объятиях самовар и готовилась нести его, по-видимому, ставить.

- Не можете ли вы мне сказать, где здесь живет учитель Леонтий Козлов? - спросил Райский.

Она с испугом продолжала глядеть на него во все глаза.

- Кто там? - послышался голос из другой комнаты, и в то же время зашаркали туфли и показался человек, лет пятидесяти, в пестром халате, с синим платком в руках.

- Вот учителя какого-то спрашивает! - сказала одурелая баба.

Господин в халате тоже воззрился с удивлением на Райского.

- Какого учителя? Здесь не живет учитель... - говорил он, продолжая с изумлением глядеть на посетителя.

- Извините, я приезжий, только сегодня утром приехал и не знаю никого: я случайно зашел в эту улицу и хотел спросить...

- Не угодно ли пожаловать в комнату? - ласково пригласил хозяин войти.

Райский последовал за ним в маленькую залу, где стояли простые, обитые кожей стулья, такое же канапе и ломберный столик под зеркалом.

- Прошу садиться! - просил он. - Вы какого учителя изволите спрашивать? - продолжал он, когда они сели.

- Леонтия Козлова.

- Есть купец Козлов, торгует в рядах... - задумчиво говорил хозяин.

- Нет, Козлов - учитель древней словесности, - повторил Райский.

- Словесности... нет, не знаю... Вам бы в гимназии спросить - она там на горе...

"Это я и сам знаю", - подумал Райский.

- Извините, - сказал он, - я думал, что всякий его знает, так как он давно в городе.

- Позвольте... не он ли у председателя учит детей? Так он там и живет: бравый такой из себя...

- Нет, нет - этот не бравый! - с усмешкой заметил Райский, уходя.

Вышедши на улицу, он наткнулся на какого-то прохожего и спросил, не знает ли он, где живет учитель Леонтий Козлов.

Тот подумал немного, оглядел с ног до головы Райского, потом отвернулся в сторону, высморкался в пальцы и сказал, указывая в другую сторону:

- Это, должно быть, там, на выезде, за мостом: там какой-то учитель живет.

К счастью Райского, прохожий кантонист вслушался в разговор.

- Эх ты: это садовник! - сказал он.

- Знаю, что садовник, да он учитель. - возразил первый. - К нему господа на выучку ребят присылают...

- Им не его надо, - возразил писарь, глядя на Райского, - пожалуйте за мной! - прибавил он и проворно пошел вперед.

Райский следовал за ним из улицы в улицу, и, наконец, вожатый привел его к тому дому, откуда звонко и дружно раздавались азы.

- Вот школа, вон и учитель сам сидит! - прибавил он, указывая в окно на учителя.

- Да это совсем не то! - с неудовольствием отозвался Райский, бесясь на себя, что забыл дома спросить адрес Козлова.

- А то еще на горе есть гимназия... - сказал кантонист.

- Ну, хорошо, спасибо, я найду сам! - поблагодарил Райский и вошел в школу, полагая, что учитель верно знает, где живет Леонтий.

Он не ошибся: учитель, загнув в книгу палец, вышел с Райским на улицу и указал, как пройти одну улицу, потом завернуть направо, потом налево.

- Там упретесь в садик, - прибавил он, - тут Козлов и живет.

"Да, долго еще до прогресса! - думал Райский, слушая раздававшиеся ему вслед детские голоса и проходя в пятый раз по одним и тем же улицам и опять не встречая живой души. - Что за фигуры, что за нравы, какие явления! Все, все годятся в роман: все эти штрихи, оттенки, обстановка - перлы для кисти! Каков-то Леонтий: изменился или все тот же ученый, но недогадливый младенец? Он - тоже находка для художника!"

И вошел в дом.

V

Леонтий принадлежал к породе тех погруженных в книги и ничего, кроме них, не ведающих ученых, живущих прошлою или идеальною жизнью, жизнью цифр, гипотез, теорий и систем и не замечающих настоящей, кругом текущей жизни.

Выводится и, кажется, вывелась теперь эта любопытная порода людей на белом свете. Изида сняла вуаль с лица, и жрецы ее, стыдясь, сбросили парики, мантии, длиннополые сюртуки, надели фраки, пальто и вмешались в толпу.

Редко где встретишь теперь небритых, нечесаных ученых, с неподвижным и вечно задумчивым взглядом, с одною вертящеюся около науки речью, с односторонним, ушедшим в науку умом, иногда и здравым смыслом, неловких, стыдливых, убегающих женщин, глубокомысленных, с забавною рассеянностью и с умилительной младенческой простотой, - этих мучеников, рыцарей и жертв науки. И педант науки теперь стал анахронизмом, потому что ею не удивишь никого.

Леонтий принадлежал еще к этой породе, с немногими смягчениями, какие сделало время. Он родился в одном городе с Райским, воспитывался в одном университете.

Глядя на него, еще на ребенка, непременно скажешь, что и ученые, по крайней мере такие, как эта порода, подобно поэтам, тоже - nascuntur [рождаются учеными (лат.)]. Всегда, бывало, он с растрепанными волосами, с блуждающими где-то глазами, вечно копающийся в книгах или в тетрадях, как будто у него не было детства, не было нерва - шалить, резвиться.

Потешалась же над ним и молодость. То мазнет его сажей по лицу какой-нибудь шалун, Леонтий не догадается и ходит с пятном целый день, к потехе публики, да еще ему же достанется от надзирателя, зачем выпачкался.

Даст ли ему кто щелчка или дернет за волосы, ущипнет, - он сморщится, и вместо того, чтоб вскочить, броситься и догнать шалуна, он когда-то соберется обернуться и посмотрит рассеянно во все стороны, а тот уж за версту убежал, а он почесывает больное место, опять задумывается, пока новый щелчок или звонок к обеду не выведут его из созерцания.

Съедят ли у него из-под рук завтрак или обед, он не станет производить следствия, а возьмет книгу посерьезнее, чтобы заморить аппетит, или уснет, утомленный голодом.

Промыслить обед, стащить или просто попросить - он был еще менее способен, нежели преследовать похитителей. Зато, если ошибкой, невзначай, сам набредет на съестное, чужое ли, свое ли - то непременно, бывало, съест.

Как, однако, ни потешались товарищи над его задумчивостью и рассеянностью, но его теплое сердце, кротость, добродушие и поражавшая даже их, мальчишек в школе, простота, цельность характера, чистого и высокого - все это приобрело ему ничем не нерушимую симпатию молодой толпы. Он имел причины быть многими недоволен, им - никто и никогда.

Выросшие из периода шалостей, товарищи поняли его и окружили уважением и участием, потому что, кроме характера, он был авторитетом и по знаниям. Он походил на немецкого гелертера, знал древние и новые языки, хотя ни на одном не говорил, знал все литературы, был страстный библиофил.

Фактические знания его были обширны и не были стоячим болотом, не строились, как у некоторых из усидчивых семинаристов в уме строятся кладбища, где прибавляется знание за знанием, как строится памятник за памятником, и все они порастают травой и безмолвствуют.

У Леонтия, напротив, билась в знаниях своя жизнь, хотя прошлая, но живая. Он открытыми глазами смотрел в минувшее. За строкой он видел другую строку. К древнему кубку приделывал и пир, на котором из него пили, к монете - карман, в котором она лежала.

Часто с Райским уходили они в эту жизнь. Райский как дилетант - для удовлетворения мгновенной вспышки воображения, Козлов - всем существом своим; и Райский видел в нем в эти минуты то же лицо, как у Васюкова за скрипкой, и слышал живой, вдохновенный рассказ о древнем быте или, напротив, сам увлекал его своей фантазией - и они полюбили друг в друге этот живой нерв, которым каждый был по-своему связан с знанием.

Леонтий впадал в пристрастие к греческой и латинской грамоте и бывал иногда сух, казался педантичен, и это не из хвастовства, а потому, что она была ему мила, она была одеждой, сосудом, облекавшим милую, дорогую, изученную им и приветливо открывавшуюся ему старую жизнь, давшую начало настоящей и грядущей жизни.

Он любил ее, эту родоначальницу наших знаний, нашего развития, но любил слишком горячо, весь отдался ей, и от него ушла и спряталась современная жизнь. Он был в ней как будто чужой, не свой, смешной, неловкий.

Леонтий был классик и безусловно чтил все, что истекало из классических образцов или что подходило под них. Уважал Корнеля, даже чувствовал слабость к Расину, хотя и говорил с усмешкой, что они заняли только тоги и туники, как в маскараде, для своих маркизов, но все же в них звучали древние имена дорогих ему героев и мест.

В новых литературах, там, где не было древних форм, признавал только одну высокую поэзию и тривиального, вседневного не любил; любил Данте, Мильтона, усиливался прочесть Клопштока - и не мог. Шекспиру удивлялся, но не любил его; любил Гёте, но не романтика Гёте, а классика, наслаждался римскими элегиями и путешествиями по Италии больше, нежели Фаустом, Вильгельма Мейстера не признавал, но знал почти наизусть Прометея и Тасса.

Он шел смотреть Рафаэля, но авторитета фламандской школы не уважал, хотя невольно улыбался, глядя на Теньера.

Он был так беден, как нельзя уже быть беднее. Жил в каком-то чуланчике, между печкой и дровами, работал при свете плошки, и если бы не симпатия товарищей, он не знал бы, где взять книг, а иногда белья и платья.

Подарков он не принимал, потому что нечем было отдарить. Ему находили уроки, заказывали диссертации и дарили за это белье, платье, редко деньги, а чаще всего книги, которых от этого у него накопилось больше, нежели дров.

Все юношество кипело около него жизнью, строя великолепные планы будущего; один он не мечтал, не играл ни в полководцы, ни в сочинители, а говорил одно: буду учителем в провинции, считая это скромное назначение своим призванием.

Товарищи, и между прочим Райский, старались расшевелить его самолюбие, говорили о творческой, производительной деятельности и о профессорской кафедре. Это, конечно, был маршальский жезл, венец его желаний. Но он глубоко вздыхал в ответ на эти мечты.

- Да, прекрасно, - говорил он, вдумываясь в назначение профессора: - действовать на ряды поколений живым словом, передавать все, что сам знаешь и любишь! Сколько и самому для себя занятий, сколько средств: библиотека, живые толки с собратами, можно потом за границу, в Германию, в Кембридж... в Эдинбург, - одушевляясь, прибавлял он: - познакомиться, потом переписываться... Да нет, куда мне! - прибавлял он, отрезвляясь. - Профессор обязан другими должностями, он в советах, его зовут на экзамены... Речь на акте надо читать... Я потеряюсь, куда мне! Нет, буду учителем в провинции! - заключал он решительно и утыкал нос в книгу или тетради.

Все более или менее обманулись в мечтах. Кто хотел воевать, истреблять род людской, не успел вернуться в деревню, как развел кучу подобных себе и осовел на месте, погрузись в толки о долгах в опекунский совет, в карты, в обеды.

Другой мечтал добиться высокого поста в службе, на котором можно свободно действовать на широкой арене, и добился места члена в клубе, которому и посвятил свои досуги.

Вот и Райский мечтал быть артистом и все "носит еще огонь в груди", все производит начатки, отрывки, мотивы, эскизы и широкие замыслы, а имя его еще не громко, произведения не радуют света.

Один Леонтий достиг заданной себе цели и уехал учителем в провинцию.

Пришло время расставаться, товарищи постепенно уезжали один за другим. Леонтий оглядывался с беспокойством, замечал пустоту и тосковал, не зная, по непрактичности своей, что с собой делать, куда деваться.

- И ты! - уныло говорил он, когда кто-нибудь приходил прощаться.

Редкий мог не заплакать, расставаясь с ним, и сам он задыхался от слез, не помня ни щипков, ни пинков, ни проглоченных насмешек и непроглоченных, по их милости, обедов и завтраков.

Наконец надо было и ему хлопотать о себе. Но где ему? Райский поднял на ноги все, профессора приняли участие, писали в Петербург и выхлопотали ему желанное место в желанном городе.

Там, на родине, Райский, с помощью бабушки и нескольких знакомых, устроили его на квартире, и только уладились все эти внешние обстоятельства, Леонтий принялся за свое дело, с усердием и терпением вола и осла вместе, и ушел опять в свою, или лучше сказать чужую, минувшую жизнь.

Татьяна Марковна не совсем была внимательна к богатой библиотеке, доставшейся Райскому, книги продолжали изводиться в пыли и в прахе старого дома. Из них Марфинька брала изредка кое-какие книги, без всякого выбора: как, например, Свифта, Павла и Виргинию, или возьмет Шатобриана, потом Расина, потом роман мадам Жанлис, и книги берегла, если не больше, то наравне с своими цветами и птицами.

Прочими книгами в старом доме одно время заведовала Вера, то есть брала, что ей нравилось, читала или не читала, и ставила опять на свое место. Но все-таки до книг дотрагивалась живая рука, и они кое-как уцелели, хотя некоторые, постарее и позамасленнее, тронуты были мышами. Вера писала об этом через бабушку к Райскому, и он поручил передать книги на попечение Леонтия.

Леонтий обмер, увидя тысячи три волюмов - и старые, запыленные, заплесневелые книги получили новую жизнь, свет и употребление, пока, как видно из письма Козлова, какой-то Марк чуть было не докончил дела мышей.

VI

Леонтий был женат. Эконом какого-то казенного заведения в Москве держал между прочим стол для приходящих студентов, давая за рубль с четвертью медью три, а за полтинник четыре блюда. Студенты гурьбой собирались туда.

Их привлекали не одни щи, каша, лапша, макароны, блины и т.п. из казенной капусты, крупы и муки, не дешевизна стола, а также и дочь эконома, которая управляла и отцом и студентами.

Она была очень молоденькая в ту эпоху, когда учились Райский и Козлов, но, несмотря на свои шестнадцать или семнадцать лет, чрезвычайно бойкая, всегда порхавшая, быстроглазая девушка.

У ней был прекрасный нос и грациозный рот, с хорошеньким подбородком. Особенно профиль был правилен, линия его строга и красива. Волосы рыжеватые, немного потемнее на затылке, но чем шли выше, тем светлее, и верхняя половина косы, лежавшая на маковке, была золотисто-красноватого цвета; от этого у ней на голове, на лбу, отчасти и на бровях, тоже немного рыжеватых, как будто постоянно горел луч солнца.

Около носа и на щеках роились веснушки и не совсем пропадали даже зимой. Из-под них пробивался пунцовый пламень румянца. Но веснушки скрадывали огонь и придавали лицу тень, без которой оно казалось как-то слишком ярко и открыто.

Оно имело еще одну особенность: постоянно лежащий смех в чертах, когда и не было чему и не расположена она была смеяться. Но смех как будто застыл у ней в лице и шел больше к нему, нежели слезы, да едва ли кто и видал их на нем.

Студенты все влюблялись в нее, по очереди или по нескольку в одно время. Она всех водила за нос и про любовь одного рассказывала другому и смеялась над первым, потом с первым над вторым. Некоторые из-за нее перессорились.

Кто-то догадался и подарил ей парижские ботинки и серьги, она стала ласковее к нему: шепталась с ним, убегала в сад и приглашала к себе по вечерам пить чай.

Другие узнали и последовали тому же примеру: кто дарил материю на платье, под предлогом благодарности о продовольствии, кто доставал ложу, носили ей конфекты, и Улинька стала одинаково любезна почти со всеми.

Тут развернулись ее способности. Если кто, бывало, станет ревновать ее к другим, она начнет смеяться над этим, как над делом невозможным, и вместе с тем умела казаться строгой, бранила волокит за то, что завлекают и потом бросают неопытных девиц.

Она порицала и осмеивала подруг и знакомых, когда они увлекались, живо и с удовольствием расскажет всем, что сегодня на заре застали Лизу, разговаривающую с письмоводителем через забор в саду, или что вон к той барыне (и имя, и отчество, и фамилию скажет) ездит все барин в карете и выходит он от нее часу во втором ночи.

Соперников она учила, что и как говорить, когда спросят о ней, когда и где были вчера, куда уходили, что шептали, зачем пошли в темную аллею или в беседку, зачем приходил вечером тот или другой - все.

Леонтий, разумеется, и не думал ходить к ней: он жил на квартире, на хозяйских однообразных харчах, то есть на щах и каше, и такой роскоши, чтоб обедать за рубль с четвертью или за полтинник, есть какие-нибудь макароны или свиные котлеты, - позволять себе не мог. И одеться ему было не во что: один виц-мундир и двое брюк, из которых одни нанковые для лета, - вот весь его гардероб.

Но Райский раза три повел его туда. Леонтий не обращал внимания на Ульяну Андреевну и жадно ел, чавкая вслух и думая о другом, и потом робко уходил домой, не говоря ни с кем, кроме соседа, то есть Райского.

И некрасив он был: худ, задумчив, черты неправильные, как будто все врознь, ни румянца, ни белизны на лице: оно было какое-то бесцветное.

Только когда он углубится в длинные разговоры с Райским или слушает лекцию о древней и чужой жизни, читает старца-классика, - тогда только появлялась вдруг у него жизнь в глазах, и глаза эти бывали умны, оживлены.

Но где Улиньке было заметить такую красоту? Она заметила только, что у него то на виц-мундире пуговицы нет, то панталоны разорваны или худые сапоги. Да еще странно казалось ей, что он ни разу не посмотрел на нее пристально, а глядел как на стену, на скатерть.

Этого еще никогда ни с кем не случалось, кто приходил к ней. Даже и не впечатлительные молодые люди, и те остановят глаза прежде всего на ней.

А этот ни на нее, ни на кухарку Устинью не взглянет, когда та подает блюда, меняет тарелки.

А Устинья тоже замечательна в своем роде. Она - постоянный предмет внимания и развлечения гостей. Это была нескладная баба, с таким лицом, которое как будто чему-нибудь сильно удивилось когда-то, да так на всю жизнь и осталось с этим удивлением. Но Леонтий и ее не замечал.

Уж у Улиньки не раз скалились зубы на его фигуру и рассеянность, но товарищи, особенно Райский, так много наговорили ей хорошего о нем, что она ограничивалась только своим насмешливым наблюдением, а когда не хватало терпения, то уходила в другую комнату разразиться смехом.

- Какой смешной этот Козлов у вас! - говорила она.

- Он предобрый! - хвалил его кто-нибудь.

- Преумный, с какими познаниями: по-гречески только профессор да протопоп в соборе лучше его знают! - говорил другой. - Его адъюнктом сделают.

- Высокой нравственности! - прибавлял с увлечением третий.

Однажды - это было в пятый или шестой раз, как он пришел с Райским обедать - он, по рассеянности, пересидел за обедом всех товарищей: все ушли, он остался один и задумчиво жевал какое-то пирожное из рису.

Он не заметил, что Ульяна Андреевна подставила другую полную миску с тем же рисом. Он продолжал машинально доставать ложкой рис и класть в рот.

Она тихонько переменила третью, подложив еще рису, и сама из-за двери другой комнаты наблюдала, как он ел, и зажимала платком рот, чтоб не расхохотаться вслух. Он все ел.

"Добрый! - думала она. - Собак не бьет! Какая же это доброта, коли он ничего подарить не может! Умный! - продолжала она штудировать его. - Ест третью тарелку рисовой каши и не замечает! Не видит, что все кругом смеются над ним! Высоконравственный!.."

Она подумала, подумала над этим эпитетом, почесала себе пальцем темя, осмотрела рассеянно свои ногти и зевнула.

- На нем, кажется, и рубашки нет: не видать! Хороша нравственность! - заключила она.

Он все ел.

"Эк жрет: и не взглянет!" - думала она и не выдержала, принялась хохотать.

Он услыхал смех, очнулся, растерялся и стал искать фуражку.

- Не торопитесь, доедайте, - сказала она, - хотите еще?

- Нет... нет... Я домой... - говорил он стыдливо, не глядя на нее, и совался из угла в угол, отыскивая фуражку.

А Улинька давно схватила ее с окна и надела на себя.

- Где ж она! Кто-нибудь из ваших унес, - сказала она.

- Не может быть... - говорил Леонтий, бросая туда и сюда рассеянные взгляды, - свою бы оставил, а то нет никакой...

"Везде глядит, только не на меня, - медведь!" - думала она.

- Нет ли какой-нибудь шапки? - спросил он. - Тут недалеко, я дойду как-нибудь.

- Куда вы? Рано: пойдемте в сад! Может быть, фуражку сыщем, - звала она... - Не затащил ли кто-нибудь туда, в беседку?

Он машинально пошел за ней, и когда они прошли шагов десять по дорожке, он взглянул случайно на нее и увидел свою фуражку. Кроме фуражки, он опять ничего не заметил...

- Ах! - обрадовался он. - Это вы...

Тут только он взглянул на нее, потом на фуражку, опять на нее и вдруг остановился с удивленным лицом, как у Устиньи, даже рот немного открыл и сосредоточил на ней испуганные глаза, как будто в первый раз увидал ее. Она засмеялась.

"Насилу разглядел!" - подумала она и надела на него фуражку.

- Что же вы стали? Идите со мной, - сказала она.

- Мне пора! - отвечал он, не двигаясь с места.

- Куда пора? Успеете - я не пущу вас.

Она быстро опять сняла фуражку у него с головы; он машинально обеими руками взял себя за голову, как будто освидетельствовал, что фуражки опять нет, и лениво пошел за ней, по временам робко и с удивлением глядя на нее.

- Отчего вы к нам обедать не ходите! Приходите завтра, - сказала она.

- Дорого! - отвечал он.

- Дорого! Разве вы... так бедны? - с любопытством спросила она.

- Да, я очень... - отвечал он, потупясь.

Он было застыдился своей бедности, потом вдруг ему стало стыдно этой мелкой черты, которая вдруг откуда-то ошибкой закралась к нему в характер.

- Я очень беден, - сказал он, - разве вам не говорил Райский, что мне иногда за квартиру нечем заплатить! Вы видите?

Он показывал ей полинявший и отчасти замаслившийся рукав виц-мундира.

Она равнодушно глядела на изношенный рукав, как на дело до нее не касающееся, потом на всю фигуру его, довольно худую, на худые руки, на выпуклый лоб и бесцветные щеки. Только теперь разглядел Леонтий этот, далеко запрятанный в черты ее лица, смех.

- Вы смеетесь надо мной? - спросил он с удивлением. Так неестественно казалось ему смеяться над бедностью.

- И не думала, - равнодушно сказала она, - что за редкость - изношенный мундир? Мало ли я их вижу!

Он недоверчиво поглядел на нее; она действительно не смеялась и не хотела смеяться, только смеялось у ней лицо.

- Вон у вас пуговицы нет. Постойте, не уходите, подождите меня здесь! - заметила она, проворно побежала домой и через две минуты воротилась с ниткой, иглой, с наперстком и пуговицей.

- Стойте смирно, не шевелитесь! - сказала она, взяла в одну руку борт его сюртука, прижала пуговицу и другой рукой живо начала сновать взад и вперед иглой мимо носа Леонтия.

Щека ее была у его щеки, и ему надо было удерживать дыхание, чтобы не дышать на нее. Он устал от этого напряженного положения, и даже его немного бросило в пот. Он не спускал глаз с нее.

"Да у ней чистый римский профиль!" - с удивлением думал он.

Через две минуты она кончила, потом крепко прижалась щекой к его груди, около самого сердца, и откусила нитку. Леонтий онемел на месте и стоял растерянный, глядя на нее изумленными глазами.

Это кошачье проворство движений, рука, чуть не задевающая его по носу, наконец, прижатая к груди щека - кружили ему голову.

Он будто охмелел. От нее веяло на него теплом и нежным запахом каких-то цветов.

"Что это такое, что же это?.. Она, кажется, добрая, - вывел он заключение, - если б она только смеялась надо мной, то пуговицы бы не пришила. И где она взяла ее? Кто-нибудь из наших потерял!"

- Что ж стоите? Скажите merci да поцелуйте ручку! Ах, какой! - сказала она повелительно и прижала крепко свою руку к его губам, все с тем же проворством, с каким пришивала пуговицу, так что поцелуй его раздался в воздухе, когда она уже отняла руку.

Леонтий взглянул на нее еще раз и потом уже никогда не забыл. В нем зажглась вдруг сильная, ровная и глубокая страсть.

- Приходите завтра обедать, - сказала она.

- Дорого! - отвечал он наивно. Но занял у Райского немного денег и пришел. Потом опять пришел.

Это заметили товарищи, и Райский стал приглашать его чаще. Леонтий понял, что над ним подтрунивают, и хотел было сразу положить этому конец, перестав ходить. Он упрямился.

- Пойдем! - звал его Райский.

- Нет, Борис, не пойду, - отговаривался он, - что мне там делать? Вы все любезны, красивы, разговаривать мастера, а я! Что я ей? Она вон все смеется надо мной!

- Да, может быть, она не станет смеяться... - нерешительно говорил Райский, - когда покороче познакомится с тобой...

- Станет, как не станет! - говорил Леонтий с жалкой улыбкой, оглядывая себя с ног до головы.

Но однако ж пошел и ходил часто. Она не гуляла с ним по темной аллее, не пряталась в беседку, и неразговорчив он был, не дарил он ее, но и не ревновал, не делал сцен, ничего, что делали другие, по самой простой причине: он не видал, не замечал и не подозревал ничего, что делала она, что делали другие, что делалось вокруг.

Он видел только ее римский чистый профиль, когда она стояла или сидела перед ним, чувствовал веющий от нее на него жар и запах каких-то цветов да часто потрогивал себя за пришитую ею пуговицу.

Он слушал, что она говорила ему, не слыхал, что говорила другим, и верил только тому, что видел и слышал от нее.

И ей не нужно было притворяться перед ним, лгать, прикидываться. Она держала себя с ним прямо, просто, как держала себя, когда никого с ней не было.

Он так и принимал за чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее странными, будто испуганными глазами, и молча следит за ее проворными движениями, за резвой речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое лицо.

- Что ты видишь в ней? - приставали товарищи.

Он смущался, уходил и сам не знал, что с ним делается. Перед выходом у всех оказалось что-нибудь: у кого колечко, у кого вышитый кисет, не говоря о тех знаках нежности, которые не оставляют следа по себе. Иные удивлялись, кто почувствительнее, ударились в слезы, а большая часть посмеялась над собой и друг над другом.

Только Леонтий продолжал смотреть на нее серьезно, задумчиво и вдруг объявил, что женится на ней, если она согласится, лишь только он получит место и устроится. Над этим много смеялись товарищи, и она также.

Она прозвала его женихом и, смеясь, обещала написать к нему, когда придет время выходить замуж. Он принял это, не шутя. С тем они и расстались.

Что было с ней потом, никто не знает. Известно только, что отец у ней умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась больная, худая, жила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтию, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения.

Он отвечал утвердительно и лет через пять после выпуска ездил в Москву и приехал оттуда женатым на ней.

Он любил жену свою, как любят воздух и тепло. Мало того, он, погруженный в созерцание жизни древних, в их мысль и искусство, умудрился видеть и любить в ней какой-то блеск и колорит древности, античность формы.

Вдруг иногда она мелькнет мимо него, сядет с шитьем напротив, он нечаянно из-за книги поразится лучом какого-то света, какой играет на ее профиле, на рыжих висках или на белом лбу.

Его поражала линия ее затылка и шеи. Голова ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях: с строгим, чистым профилем, с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в чертах лица сдержанным смехом.

VII

Леонтий не узнал Райского, когда тот внезапно показался в его кабинете.

- Позвольте узнать, с кем я имею честь говорить... - начал было он.

Но только Борис Павлович заговорил, он упал в его объятия.

- Жена! Улинька! Поди-ка, посмотри, кто приехал! - кричал он в садик жене.

Та бросилась и поцеловала Райского.

- Как вы возмужали и... похорошели! - сказала она, и глаза у нее загорелись от удовольствия.

Она бросила беглый взгляд на лицо, на костюм Райского, и потом лукаво и смело глядела ему прямо в глаза.

- Вы всех здесь с ума сведете, меня первую... Помните?.. - начала она и глазами договорила воспоминание.

Райский немного смутился и поглядывал на Леонтия, что он, а он ничего. Потом он, не скрывая удивления, поглядел на нее, и удивление его возросло, когда он увидел, что годы так пощадили ее: в тридцать с небольшим лет она казалась если уже не прежней девочкой, то только разве расцветшей, развившейся и прекрасно сложившейся физически женщиной.

Бойкость выглядывала из ее позы, глаз, всей фигуры. А глаза по-прежнему мечут искры; тот же у ней пунцовый румянец, веснушки, тот же веселый, беспечный взгляд и, кажется, та же девическая резвость!

- Как вы...сохранились, - сказал он, - все такая же...

- Моя рыжая Клеопатра! - заметил Леонтий. - Что ей делается; детей нет, горя мало...

- Вы не забыли меня, помните? - спросила она.

- Еще бы не помнить! - отвечал за него Леонтий. - Если ее забыл, так кашу не забывают... А Улинька правду говорит: ты очень возмужал, тебя узнать нельзя: с усами, с. бородой! Ну, что бабушка? Как, я думаю, обрадовалась! Не больше, впрочем, меня. Да радуйся же, Уля; что ты уставила на него глаза и ничего не скажешь?

- Что же мне сказать?

- Скажи - salve, amico... [приветствую, друг (лат.)]

- Ну, ты свое, я и без тебя сумею поздороваться, не учи!

- Не знает, что сказать лучшему другу своего мужа! Ты вспомни, что он познакомил нас с тобой; с ним мы просиживали ночи, читывали...

- Да, если б не ты, - перебил Райский, - римские поэты и историки были бы для меня все равно, что китайские. От нашего Ивана Ивановича не много узнали...

- А в школе, - продолжал Козлов, не слушая его, - защищал от забияк и сам во все время оттаскал меня за волосы... всего два раза...

- Так было и это? - спросила жена. - Ужели вы его били?

- Вероятно, шутя...

- Ах, нет, Борис: больно! - сказал Леонтий: - иначе бы я не помнил, а то помню, и за что. Один раз я нечаянно на твоем рисунке на обороте сделал выписку откуда-то - для тебя же, ты взбесился! А в другой раз... ошибкой съел что-то у тебя...

- Не рисовую ли кашу? - спросила жена.

- Вот, она мне этой рисовой кашей житья не дает, - заметил Леонтий, - уверяет, что я незаметно съел три тарелки и что за кашей и за кашу влюбился в нее. Что я, в самом деле, урод, что ли?

- Нет, ты у меня "умный, добрый и высокой нравственности", - сказала она, с своим застывшим смехом в лице, и похлопала мужа по лбу, потом поправила ему галстух, выправила воротнички рубашки и опять поглядела лукаво на Райского.

Он, по взглядам, какие она обращала к нему, видел, что в ней улыбаются старые воспоминания и что она не только не хоронит их в памяти, но передает глазами и ему. Но он сделал вид, что не заметил того, что в ней происходило.

Он наблюдал ее молча, и у него в голове начался новый рисунок и два новые характера, ее и Леонтья.

"Все та же; все верна себе, не изменилась, - думал он. - А Леонтий знает ли, замечает ли? Нет, по-прежнему, кажется, знает наизусть чужую жизнь и не видит своей. Как они живут между собой?.. Увижу, посмотрю..."

- Кстати, о каше; ты с нами обедаешь, да? - спросил Леонтий.

- Как это можно! - вступилась жена. - Приглашать на такой стол, как наш! Ведь вы уж не студенты: Борис Павлович в Петербурге избаловался, я думаю...

- Ты что ешь? - спросил Леонтий.

- Все, - отвечал Райский.

- А если все, так будешь сыт. Ну, вот, как я рад. Ах, Борис... право, и высказать не умею!

Он стал собирать со стола бумаги и книги.

- Бабушка как бы не стала ждать... - колебался Райский.

- Ну, уж ваша бабушка! - с неудовольствием заметила Ульяна Андреевна.

- А что?

- Не люблю я ее.

- За что же?

- Командовать очень любит... и осуждать тоже...

- Да, правда, она деспотка... Это от привычки владеть крепостными людьми. Старые нравы!

- Если послушать ее, - продолжала Ульяна Андреевна, - так все сиди на месте, не повороти головы, не взгляни ни направо, ни налево, ни с кем слова не смей сказать: мастерица осуждать! А сама с Титом Никонычем неразлучна: тот и днюет и ночует там...

Райский засмеялся.

- Что вы, она просто святая! - сказал он.

- Ну, уж святая: то нехорошо, другое нехорошо! Только и света, что внучки! А кто их знает, какие они будут? Марфинька только с канарейками да с цветами возится, а другая сидит, как домовой, в углу, и слова от нее не добьешься. Что будет из нее - посмотрим!

- Это Верочка? Я еще ее не видал, она за Волгой гостит...

- А кто ее знает, что она там делает за Волгой?

- Нет, я бабушку люблю, как мать, - сказал Райский, - от многого в жизни я отделался, а она все для меня авторитет. Умна, честна, справедлива, своеобычна: у ней какая-то сила есть. Она недюжинная женщина. Мне кое-что мелькнуло в ней.

- Поэтому вы поверите ей, если она...

Ульяна Андреевна отвела Райского к окну, пока муж ее собирал и прятал по ящикам разбросанные по столу бумаги и ставил на полки книги.

- Поэтому вы поверите, если она скажет вам...

- Всему, - сказал Райский.

- Не верьте, неправда, - говорила она, - я знаю, она начнет вам шептать вздор... про m-r Шарля...

- Кто это m-r Шарль?

- Это француз, учитель, товарищ мужа: они там сидят, читают вместе до глубокой ночи... Чем я тут виновата? А по городу, Бог знает, что говорят... будто я... будто мы...

Райский молчал.

- Не верьте - это глупости, ничего нет... - Она смотрела каким-то русалочным, фальшивым взглядом на Райского, говоря это.

- Что мне за дело? - сказал Райский, порываясь от нее прочь. - Я и слушать не стану...

- Когда же к нам опять придете? - спросила она.

- Не знаю, как случится...

- Приходите почаще... вы, бывало, любили...

- Вы все еще помните прошлые глупости! - сказал Райский, отодвигаясь от нее. - Ведь мы были почти дети...

- Да, хороши дети! Я еще не забыла, как вы мне руку оцарапали...

- Что вы! - сказал Райский, еще отступая от нее.

- Да, да. А кто до глубокой ночи караулил у решетки?..

- Какой я дурак был, если это правда? Да нет, быть не может!

- Да, вы теперь умны стали, и тоже, я думаю, "высокой нравственности"... Шалун! - прибавила она певучим, нежным голосом.

- Полноте, полноте! - унимал он ее. Ему становилось неловко.

- Да, мое время проходит... - сказала она со вздохом, и смех на минуту пропал у нее из лица. - Немного мне осталось... Что это, как мужчины счастливы: они долго могут любить...

- Любить! - иронически, почти про себя сказал Райский.

- Вы теперь уже не влюбитесь в меня - нет? - говорила она.

- Полноте: ни в вас, ни в кого! - сказал он. - Мое время уж прошло: вон седина пробивается! И что вам за любовь - у вас муж, у меня свое дело... Мне теперь предстоит одно: искусство и труд. Жизнь моя должна теперь служить и тому и другому.

Он задумался, и Марфинька, чистая, безупречная, с свежим дыханием молодости, мелькнула у него в уме. Его тянуло домой, к ней и к бабушке, но радость свидания с старым товарищем удержала.

- Ну, уж выдумают: труд! - с досадой отозвалась Ульяна Андреевна. - Состояние есть, собой молодец: только бы жить, а они - труд! Что эго, право, скоро все на Леонтья будут похожи: тот уткнет нос в книги и знать ничего не хочет. Да пусть его! Вы-то зачем туда же?.. Пойдемте в сад... Помните наш сад?..

- Да. да, пойдемте! - пристал к ним Леонтий. - Там и обедать будем. Вели, У линька, давать, что есть - скорее. Пойдем, Борис, поговорим... Да... - вдруг спохватился он, - что же ты со мной сделаешь... за библиотеку?

- За какую библиотеку? Что ты мне там писал? Я ничего не понял! Какой-то Марк книги рвал...

- Ах, Борис Павлович, ты не можешь представить, сколько он мне горя наделал, этот Марк; вот посмотри!

Он достал книги три и показал Райскому томы с вырванными страницами.

- Вот что он сделал из Вольтера: какие тоненькие томы Dictionnaire philosophique [Философского словаря (фр.)] стали... А вот тебе Дидро, а вот перевод Бэкона, а вот Маккиавелли...

- Что мне за дело? - с нетерпением сказал Райский, отталкивая книги. - Ты точно бабушка: та лезет с какими-то счетами, этот с книгами! Разве я затем приехал, чтобы вы меня со света гнали?

- Да как же, Борис: не знаю там, с какими она счетами лезла к тебе, а ведь это лучшее достояние твое, это - книги, книги... Ты посмотри!

Он с гордостью показывал ему ряды полок до потолка, кругом всего кабинета, и книги в блестящем порядке.

- Вот только на этой полке почти все попорчено: проклятый Марк! А прочие все целы! Смотри! У меня каталог составлен: полгода сидел за ним. Видишь!..

Он хвастливо показывал ему толстую писаную книгу, в переплете.

- Все своей рукой написал - прибавил он, поднося книгу к носу Райского.

- Отстань, я тебе говорю! - с нетерпением отозвался Райский.

- Ты вот садись на кресло и читай вслух по порядку, а я влезу на лестницу и буду тебе показывать книги. Они все по нумерам... - говорил Леонтий.

- Вон что выдумал! Отстань, я есть хочу.

- Ну, так после обеда - и в самом деле теперь не успеем.

- Послушай, тебе хотелось бы иметь такую библиотеку? - спросил Райский.

- Мне? Такую библиотеку?

Ему вдруг как будто солнцем ударило в лицо: он просиял и усмехнулся во всю ширину рта, так что даже волосы на лбу зашевелились:

- Такую библиотеку, - произнес он, - ведь тут тысячи три; почти все! Сколько мемуаров одних! Мне? - Он качал головой. - С ума сойду!

- Скажи, ты любишь меня, - спросил Райский, - по-прежнему?

- Еще бы! Из нужды выручал, оттаскал за волосы всего два раза...

- Ну, так возьми себе эти книги в вечное и потомственное владение, но на одном условии...

- Мне, взять эти книги! - Леонтий смотрел то на книги, то на Райского, потом махнул рукой и вздохнул.

- Не шути, Борис: у меня в глазах рябит... Нет, vade retro... [отойди (лат.)] Не обольщай...

- Я не шучу.

- Бери, когда дают! - живо прибавила жена, которая услышала последние слова.

- Вот, она у меня всегда так! - жаловался Леонтий. - От купцов на праздники и к экзамену родители явятся с гостинцами - я вон гоню отсюда, а она их примет оттуда, со двора. Взяточница! С виду точь-в-точь Тарквиниева Лукреция, а любит лакомиться, не так, как та!..

Райский улыбнулся, она рассердилась.

- Поди ты с своею Лукрецией! - небрежно сказала она. - С кем он там меня не сравнивает? Я - и Клеопатра, и какая-то Постумия, и Аавиния, и Корнелия, еще матрона... Ты лучше книги бери, когда дарят! Борис Павлович подарит мне...

- Не смей просить! - повелительно крикнул Леонтий. - А мы что ему подарим? Тебя, что ли, отдам? - добавил он, нежно обняв ее рукой.

- Отдай: я пойду - возьмите меня! - сказала она, вдруг сверкнув Райскому в глаза взглядом, как будто огнем.

- Ну, если не берешь, так я отдам книги в гимназию: дай сюда каталог! Сегодня же отошлю к директору... - сказал Райский и хотел взять у Леонтия реестр книг.

- Помилуй: это значит, гимназия не увидит ни одной книги... Ты не знаешь директора! - с жаром восстал Леонтий и сжал крепко каталог в руках. - Ему столько же дела до книг, сколько мне до духов и помады... Растаскают, разорвут - хуже Марка!

- Ну, так бери!

- Да как же вдруг этакое сокровище подарить! Ее продать в хорошие, надежные руки - так... Ах, Боже мой! Никогда не желал я богатства, а теперь тысяч бы пять дал... Не могу, не могу взять: ты мот, ты блудный сын - или нет, нет, ты слепой младенец, невежа...

- Покорно благодарю...

- Нет, нет - не то, - говорил, растерявшись, Леонтий. - Ты - артист: тебе картины, статуи, музыка. Тебе что книги? Ты не знаешь, что у тебя тут за сокровища! Я тебе после обеда покажу...

- А! Ты и после обеда, вместо кофе, хочешь мучить меня книгами, - в гимназию!

- Ну, ну, постой: на каком условии ты хотел отдать мне библиотеку? Не хочешь ли из жалованья вычитать, я все продам, заложу себя и жену...

- Пожалуйста, только не меня... - вступилась она, - я и сама сумею заложить или продать себя, если захочу!

Райский поглядел на Леонтья, Леонтий на Райского.

- За словом в карман не пойдет! - сказал Козлов. - На каком же условии? Говори! - обратился он к Райскому.

- Чтоб ты никогда не заикался мне о книгах, сколько бы их Марк ни рвал...

- Так ты думаешь, я Марку дам теперь близко подойти к полкам?

- Он не спросится тебя, подойдет и сам, - сказала жена, - чего он испугается, этот урод?

- Да, это правда: надо крепкие замки приделать, - заметил Леонтий. - Да и ты хороша: вот, - говорил он, обращаясь к Райскому, - любит меня, как дай Бог, чтоб всякого так любила жена...

Он обнял ее за плечи: она опустила глаза, Райский тоже; смех у ней пропал из лица.

- Если б не она, ты бы не увидал на мне ни одной пуговицы, - продолжал Леонтий, - я ем, сплю покойно, хозяйство хоть и маленькое, а идет хорошо, какие мои средства: а на все хватает!

Она мало-помалу подняла глаза и смотрела прямее на них обоих, оттого, что последнее было правда.

- Только вот беда, - продолжал Леонтий, - к книгам холодна. По-французски болтает проворно, а дашь книгу, половины не понимает; по-русски о сю пору с ошибками пишет. Увидит греческую печать, говорит, что хорошо бы этакий узор на ситец, и ставит книги вверх дном, а по-латыни заглавия не разберет. Opera Horatii [Сочинения Горация (лат.)] - переводит "Горациевы оперы"!..

- Ну, не поминай же мне больше о книгах: на этом условии я только и не отдам их в гимназию, - заключил Райский. - А теперь давай обедать, или я к бабушке уйду. Мне есть хочется.

VIII

- Скажи, пожалуйста, ты так век думаешь прожить? - спросил Райский после обеда, когда они остались в беседке.

- Да, а как же? Чего же мне еще? - спросил с удивлением Леонтий.

- Ничего тебе не хочется, никуда не тянет тебя? Не просит голова свободы, простора? Не тесно тебе в этой рамке? Ведь в глазах вблизи - все вон этот забор, вдали - вот этот купол церкви, дома... под носом...

- А под носом - вон что! - Леонтий указал на книги. - Мало, что ли? Книги, ученики... жена в придачу, - он засмеялся, - да душевный мир... Чего больше?

- Книги! Разве это жизнь? Старые книги сделали свое дело; люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, счистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в общественных вопросах, в правах, в нравах; наконец привести в порядок и общественное хозяйство... А он глядит в книгу, а не в жизнь!

- Чего нет в этих книгах, того и в жизни нет или не нужно! - торжественно решил Леонтий. - Вся программа, и общественной и единичной жизни, у нас позади: все образцы даны нам. Умей напасть на свою форму, а она готова. Не отступай только - и будешь знать, что делать. Позади найдешь образцы форм и политических и общественных порядков. И лично для себя то же самое: кто ты - полководец, писатель, сенатор, консул, или невольник, или школьный мастер, или жрец? Смотри: вот они все живые здесь - в этих книгах. Учи их жизнь и живи, учи их ошибки и избегай, учи их добродетели и, если можно, подражай! Да трудно! Их лица строги, черты крупны, характеры цельны и не разбавлены мелочью! Трудно вливаться в эти величавые формы, как трудно надевать их латы, поднимать мечи, секиры! Не поднять и подвигов их! Мы и давай выдумывать какую-то свою, новую жизнь! Вот отчего мне никогда ничего и никуда дальше своего угла не хотелось: не верю я в этих нынешних великих людей...

Он говорил с жаром, и черты лица у самого у него сделались, как у тех героев, о которых он говорил.

- Стало быть, по-твоему, жизнь там и кончилась, а это все не жизнь? Ты не веришь в развитие, в прогресс?

- Как не верить, верю! Вся эта дрянь, мелочь, на которую рассыпался современный человек, - исчезнет: все это приготовительная работа, сбор и смесь еще неосмысленного материала. Эти исторические крохи соберутся и сомнутся рукой судьбы опять в одну массу, и из этой массы выльются со временем опять колоссальные фигуры, опять потечет ровная, цельная жизнь, которая впоследствии образует вторую древность. Как не веровать в прогресс! Мы потеряли дорогу, отстали от великих образцов, утратили многие секреты их бытия. Наше дело теперь - понемногу опять взбираться на потерянный путь и... достигать той же крепости, того же совершенства в мысли, в науке, в правах, в нравах и в твоем "общественном хозяйстве"... цельности в добродетелях и, пожалуй, в пороках! Низость, мелочи, дрянь - все побледнеет: выправится человек и опять встанет на железные ноги... Вот и прогресс!

- Ты все тот же старый студент, Леонтий! Все нянчишься с отжившей жизнью, а о себе не подумаешь, кто ты сам?

- Кто? - повторил Козлов. - Учитель латинского и греческого языков. Я так же нянчусь с этими отжившими людьми, как ты с своими никогда не жившими идеалами и образами. А ты кто? Ведь ты художник, артист? Что же ты удивляешься, что я люблю какие-нибудь образцы? Давно ли художники перестали черпать из древнего источника?..

- Да, художник, - со вздохом сказал Райский, - художество мое здесь, - он указал на голову и грудь: - здесь образы, звуки, формы, огонь, жажда творчества, и вот еще я почти не начал.

- Что же мешает? Ведь ты рисовал какую-то большую картину: ты писал, что готовишь ее на выставку...

- Черт с ними, с большими картинами! - с досадой сказал Райский, - Я бросил почти живопись. В одну большую картину надо всю жизнь положить, а не выразишь и сотой доли того живого, что проносится мимо и безвозвратно утекает. Я пишу иногда портреты...

- Что же ты делаешь теперь?

- Есть одно искусство: оно лишь может удовлетворить современного художника: искусство слова, поэзия: оно безгранично. Туда уходят и живопись, и музыка - и еще там есть то, чего не дает ни то, ни другое...

- Что ж ты, пишешь стихи?

- Нет... - с досадой сказал Райский, - стихи - это младенческий лепет. Ими споешь любовь, пир, цветы, соловья... лирическое горе, такую же радость - и больше ничего...

- А сатира? - возразал Леонтий. - Вот, постой, вспомним римских старцев...

Он пошел было к шкафу, Райский остановил его.

- Сиди смирно, - сказал он - Да, иногда можно удачно хлестнуть стихом по больному месту. Сатира - плеть: ударом обожжет, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов, не раскроет глубины жизни с ее тайными пружинами, не подставит зеркала... Нет, только роман может охватывать жизнь и отражать человека!

- Так ты пишешь роман... о чем же?

Райский махнул рукой.

- И сам еще не знаю! - сказал он.

- Не пиши, пожалуйста, только этой мелочи и дряни, что и без романа на всяком шагу в глаза лезет. В современной литературе всякого червяка, всякого мужика, бабу - все в роман суют... Возьми-ка предмет из истории, воображение у тебя живое, пишешь ты бойко. Помнишь, о древней Руси ты писал?.. А то далась современная жизнь!.. Муравейник, мышиная возня: дело ли это искусства?.. Это газетная литература!

- Ах ты, старовер! Как ты отстал здесь! О газетах потише: это Архимедов рычаг - они ворочают миром...

- Ну, уж мир. Эти ваши Наполеоны да Пальмерстоны...

- Это современные титаны: Цесари и Антонии... - сказал Райский.

- Полно, полно! - с усмешкой остановил Леонтий. - Разве титаниды, выродки старых больших людей. Вон почитай, у m-r Шарля есть книжечка. "Napoleon lе petit" ["Наполеон малый" (фр.)], Гюго. Он современного Цесаря представляет в настоящем виде: как этот Регул во фраке дал клятву почти на форуме спасать отечество, а потом...

- А твой титан - настоящий Цесарь, что: не то же ли самое хотел сделать?

- Хотел, да подле случился другой титан - и не дал!

- Ну, мы затеяли с тобой опять старый, бесконечный спор, - сказал Райский, - когда ты оседлаешь своего конька, за тобой не угоняешься: оставим это пока. Обращусь опять к своему вопросу: ужели тебе не хочется никуда отсюда, дальше этой жизни и занятий?

Козлов отрицательно покачал головой.

- Помилуй, Леонтий; ты ничего не делаешь для своего времени, ты пятишься, как рак. Оставим римлян и греков - они сделали свое. Будем же делать и мы, чтоб разбудить это (он указал вокруг на спящие улицы, сады и дома). Будем превращать эти обширные кладбища в живые места, встряхивать спящие умы от застоя!

- Как же это сделать?

- Я буду рисовать эту жизнь, отражать, как в зеркале, а ты...

- Я... тоже кое-что делаю: несколько поколений к университету приготовил... - робко заметил Козлов и остановился, сомневаясь, заслуга ли это?

- Ты думаешь, - продолжал он, - я схожу в класс, а оттуда домой, да и забыл? За водочку, потом вечером за карты или трусь у губернатора на вечерах: ни, ни! Вот моя академия, - говорил он, указывая на беседку, - вот и портик - это крыльцо, а дождь идет - в кабинете: наберется ко мне юности, облепят меня. Я с ними рассматриваю рисунки древних зданий, домов, утвари, - сам черчу, объясняю, как, бывало, тебе: что сам знаю, всем делюсь. Кто постарше, с теми вперед заглядываю, разбираю им Софокла, Аристофана. Не все конечно: нельзя всего: где наготы много, я там прималчиваю... Толкую им эту образцовую жизнь, как толкуют образцовых поэтов: разве это теперь уж не надо никому? - говорил он, глядя вопросительно на Райского.

- Хорошо, да все это не настоящая жизнь, - сказал Райский: - так жить теперь нельзя. Многое умерло из того, что было, и многое родилось, чего не ведали твои греки и римляне. Нужны образцы современной жизни, очеловечивания себя и всего около себя. Эта задача каждого из нас...

- Ну, за это я не берусь: довольно с меня и того, если я дам образцы старой жизни из книг, а сам буду жить про себя и для себя. А живу я тихо, скромно, ем, как видишь, лапшу... Что же делать?.. - Он задумался.

- Жизнь "для себя и про себя" - не жизнь, а пассивное состояние: нужно слово и дело, борьба. А ты хочешь жить барашком.

- Я уж сказал тебе, что я делаю свое дело и ничего знать не хочу, никого не трогаю и меня никто не трогает!

- Ты напоминаешь мне Софью, кузину: та тоже не хочет знать жизни, зато она - великолепная кукла! Жизнь достанет везде, и тебя достанет! Что ты тогда будешь делать, неприготовленный к ней?

- Что ей меня доставать? Я такой маленький человек, что она и не заметит меня. Есть у меня книги, хотя и не мои... (он робко поглядел на Райского). Но ты оставляешь их в моем полном распоряжении. Нужды мои не велики, скуки не чувствую; есть жена: она меня любит...

Райский посмотрел в сторону.

- А я люблю ее... - добавил Леонтий тихо. - Посмотри, посмотри, - говорил он, указывая на стоявшую на крыльце жену, которая пристально глядела на улицу и стояла к ним боком: - профиль, профиль: видишь, как сзади отделился этот локон, видишь этот немигающий взгляд? Смотри, смотри: линия затылка, очерк лба, падающая на шею коса! Что, не римская голова?

Он загляделся на жену, и тайное умиление медленным лучом прошло у него по лицу и застыло в задумчивых глазах. Даже румянец пробился на щеках.

Видно было, что рядом с книгами, которыми питалась его мысль, у него горячо приютилось и сердце, и он сам не знал, чем он так крепко связан с жизнью и с книгами, не подозревал, что если б пропали книги, не пропала бы жизнь, а отними у него эту живую "римскую голову", по всей жизни его прошел бы паралич.

"Счастливое дитя! - думaл Райский, - спит и в ученом сне своем не чует, что подле него: эта любимая им римская голова полна тьмы, а сердце пустоты, и что одной ей бессилен он преподать "образцы древних добродетелей"!

IX

Уж на закате вернулся Райский домой. Его встретила на крыльце Марфинька.

- Где это вы пропадали, братец? Как на вас сердится бабушка! - сказала она. - Просто не глядит.

- Я у Леонтья был, - отвечал он равнодушно.

- Я так и знала; уж я уговаривала, уговаривала бабушку - и слушать не хочет, даже с Титом Никонычем не говорит. Он у нас теперь, и Полина Карповна тоже. Нил Андреич, княгиня, Василий Андреич присылали поздравить с приездом...

- Им что за дело?

- Они каждый день присылали узнавать о приезде.

- Очень нужно!

- Подите, подите к бабушке: она вам даст! - пугала Марфинька. - Вы очень боитесь? Сердце бьется?

Райский усмехнулся.

- Она очень сердита. Мы наготовили столько блюд!

- Мы ужинать будем, - сказал Райский.

- В самом деле: вы хотите, будете? Бабушка, бабушка! - говорила она радостно, вбегая в комнату. - Братец пришел, ужинать будет!

Но бабушка, насупясь, сидела и не глядела, как вошел Райский, как они обнимались с Титом Никонычем, как жеманно кланялась Полина Карповна, сорокапятилетняя, разряженная женщина, в кисейном платье, с весьма открытой шеей, с плохо застегнутыми на груди крючками, с тонким кружевным носовым платком и с веером, которым она играла, то складывала, то кокетливо обмахивалась, хотя уже не было жарко.

- Каким молодцом! Как возмужали! Вас не узнаешь! - говорил Тит Никоныч, сияя добротой и удовольствием.

- Очень, очень похорошели! - протяжно говорила почти про себя Полина Карповна Крицкая, которая, к соблазну бабушки, в прошлый приезд наградила его поцелуем.

- Вы не переменились, Тит Никоныч, - заметил Райский, оглядывая его: - почти не постарели, так бодры, свежи и так же добры, любезны.

Тит Никоныч расшаркался, подняв немного одну ногу назад.

- Слава Богу: только вот ревматизмы и желудок не совсем... старость!

Он взглянул на дам и конфузливо остановился.

- Ну, слава Богу, вот вы и наш гость, благополучно доехали... - продолжал он. - А Татьяна Марковна опасались за вас: и овраги, и разбойники... Надолго пожаловали?

- О, верно, лето пробудете, - заметила Крицкая, - здесь природа, чистый воздух! Здесь так многие интересуются вами...

Он сбоку поглядел на нее и ничего не сказал.

- Как у предводителя все будут рады! Как вице-губернатор желает вас видеть!.. Окрестные помещики нарочно едут в город... - приставала она.

- Они не знают меня, что им?..

- Так много слышали интересного, - говорила она, смело глядя на него. - Вы помните меня?

Бабушка отвернулась в сторону, заметив, как играла глазами Полина Карповна.

- Нет... признаюсь... забыл...

- Да, в столице все впечатления скоро проходят! - сказала она томно. - Как хорош ваш дорожный туалет! - прибавила потом, оглядывая его.

- В самом деле, я еще в дорожном пальто, - сказал Райский. - Там надо бы вынуть из чемодана все платье и белье... Надо позвать Егора.

Егор пришел, и Райский отдал ему ключ от чемодана.

- Вынь все из него и положи в моей комнате, - сказал он, - а чемодан вынеси куда-нибудь на чердак.

- Вам, бабушка, и вам. милые сестры, я привез кое-какие безделицы на память. Надо бы принести их сюда...

Марфинька вся покраснела от удовольствия.

- Бабушка, где вы меня поместите? - спросил он.

- Дом твой: где хочешь, - холодно сказала она.

- Не сердитесь, бабушка, - я в другой раз не буду... - смеясь, сказал он.

- Смейся, смейся, Борис Павлович, а я вот при гостях скажу, что не хорошо поступил: не успел носа показать и пропал из дома. Это неуважение к бабушке...

- Какое неуважение? Ведь я с вами жить стану, каждый день вместе. Я зашел к старому другу и заговорился...

- Конечно, бабушка, братец не нарочно: Леонтий Иванович такой добрый...

- Молчи ты, сударыня, когда тебя не спрашивают: рано тебе перечить бабушке! Она знает, что говорит!

Марфинька покраснела и с усмешкой села в угол.

- Ульяна Андреевна сумела лучше угостить тебя; где мне столичных франтов принимать! - продолжала свое бабушка. - Что она там тебе, каких фрикасе наставила? - отчасти с любопытством спросила Татьяна Марковна.

- Была лапша, - вспоминал Райский, - пирог с капустой и яйцами... жареная говядина с картофелем.

Бережкова иронически засмеялась.

- Лапша и говядина!

- Да, еще каша на сковороде: превкусная, - досказал Райский.

- Таких редкостей ты, я думаю, давно не пробовал в Петербурге.

- Как давно: я очень часто обедаю с художниками.

- Это вкусные блюда, - снисходительно заметил Тит Никоныч, - но тяжелы для желудка.

- И вы тоже! Ну. хорошо, - развеселясь, сказала бабушка, - завтра, Марфинька, мы им велим потрохов наготовить, студеня, пирогов с морковью не хочешь ли еще гуся...

- Фи, - сделала Полина Карповна, - станут ли "они" кушать такие неделикатные блюда?

- Хорошо, - сказал Райский, - особенно если начинить его кашей...

- Это неудобосваримое блюдо! - заметил Тит Никоныч. - Лучше всего легкий супец из крупы, котлетку, цыпленка и желе... вот настоящий обед...

- Нет, я люблю кашу, особенно ячменную или из полбы! - сказал Райский. - Люблю еще деревенский студень. Велите приготовить: я давно не ел...

- Грибы, братец, любите? - спросила Марфинька. - У нас множество.

- Как не любить? Нельзя ли к ужину?..

- Прикажи, Марфинька, Петру... - сказала бабушка.

- Напрасно, матушка, напрасно! - говорил, морщась, Тит Никоныч. - Тяжелое блюдо...

- Ты, не шутя, ужинать будешь? - спросила Татьяна Марковна, смягчаясь.

- И очень не шутя, - сказал Райский. - И если в погребах моего "имения" есть шампанское - прикажите подать бутылку к ужину: мы с Титом Никонычем выпьем за ваше здоровье. Так, Тит Никоныч?

- Да - и поздравим вас с приездом, - хотя на ночь грибы и шампанское... неудобосваримо...

- Опять за свое! Вели, Марфинька, шампанское в лед поставить... - сказала бабушка.

- Как угодно, - Се que femme veut... [Чего хочет женщина... (фр.)] - любезно заключил Ватутин, шаркнув ножкой и спрятав ее под стул.

- Ужин ужином, а обедать следовало дома: вот ты огорчил бабушку! В первый день приезда из семьи ушел.

- Ах, Татьяна Марковна, - вступилась Крицкая, - это у нас по-мещански, а в столице...

Глаза у бабушки засверкали.

- Это не мещане. Полина Карповна! - с крепкой досадой сказала Татьяна Марковна, указывая на портреты родителей Райского, а также Веры и Марфиньки, развешанные по стенам: - и не чиновники из палаты, - прибавила она, намекая на покойного мужа Крицкой.

- Борис Павлович хотел сделать перед обедом моцион, вероятно зашел далеко и тем самым поставил себя в некоторого рода невозможность поспеть... - начал оправдывать его Тит Никоныч.

- Молчите вы с своим моционом! - добродушно крикнула на него Татьяна Марковна. - Я ждала его две недели, от окна не отходила, сколько обедов пропадало! Сегодня наготовили, вдруг приехал и пропал! На что похоже? И что скажут люди: обедал у чужих - лапшу да кашу; как будто бабушке нечем накормить!

Тит Никоныч уклончиво усмехнулся, немного склоня голову, и замолчал.

- Бабушка! Заключим договор, - сказал Райский, - предоставим полную свободу друг другу и не будем взыскательны! Вы делайте, как хотите, и я буду делать, что и как вздумаю... Обед я ваш съем сегодня за ужином, вино выпью и ночь всю пробуду до утра, по крайней мере сегодня. А куда завтра денусь, где буду обедать и где ночую - не знаю.

- Браво, браво! - с детской резвостью восклицала Крицкая.

- Что же это такое? Цыган, что ли, ты? - с удивлением сказала бабушка.

- М-сье Райский поэт, а поэты свободны, как ветер! - заметила Полина Карповна, опять играя глазами, шевеля носком башмака и всячески стараясь задеть чем-нибудь внимание Райского.

Но чем она больше хлопотала, тем он был холоднее. Его уж давно коробило от ее присутствия. Только Марфинька, глядя на нее, исподтишка посмеивалась. Бабушка не обратила внимания на ее замечание.

- Два своих дома, земля, крестьяне, столько серебра, хрусталя - а он будет из угла в угол шататься... как окаянный, как Маркушка бездомный!

- Опять Маркушка! Надо его увидать и познакомиться с ним!

- Нет, ты не огорчай бабушку, не делай этого! - повелительно сказала бабушка. - Где завидишь его, беги!

- Почему же?

- Он тебя с пути собьет!

- Нужды нет, а любопытно: он, должно быть, замечательный человек. Правда, Тит Никоныч?

Ватутин усмехнулся.

- Он, так сказать, загадка для всех, - отвечал он. - Должно быть, сбился в ранней молодости с прямого пути... Но, кажется, с большими дарованиями и сведениями: мог бы быть полезен...

- Груб, невежя, - сказала с достоинством Крицкая, глядя в сторону. Она немного пришепетывала.

- Да, с дарованиями: тремястами рублей поплатились вы за его дарования. Отдал ли он вам? - спросила Татьяна Марковна.

- Я... не спрашивал! - сказал Тит Никоныч. - Впрочем, он со мной... почти вежлив.

- Не бьет при встрече, не стрелял еще в вас? Чуть Нила Андреевича не застрелил, - сказала она Райскому.

- Собаки его мне шлейф разорвали, - жаловалась Крицкая.

- Не приходил опять обедать к вам "без церемонии"? - спросила опять бабушка Ватутина.

- Нет, вам не угодно, чтоб я его принимал, я и отказываю, - сказал Ватутин. - Он однажды пришел ко мне с охоты ночью и попросил кушать: сутки не кушал, - сказал Тит Никоныч, обращаясь к Райскому. - Я накормил его, и мы приятно провели время...

- Приятно! - возразила бабушка. - Слушать тошно! Пришел бы ко мне об эту пору: я бы ему дала обед! Нет, Борис Павлович: ты живи, как люди живут, побудь с нами дома, кушай, гуляй, с подозрительными людьми не водись, смотри, как я распоряжаюсь имением, побрани, если что-нибудь не так...

- Все это, бабушка, скучно: будем жить, как кому вздумается...

- Обедать, где попало, лапшу, кашу? не прийти домой... так, что ли? Хорошо же: вот я буду уезжать в Новоселово, свою деревушку, или соберусь гостить к Анне Ивановне Тушиной, за Волгу: она давно зовет, и возьму все ключи, не велю готовить, а ты вдруг придешь к обеду: что ты скажешь?

- Ничего не скажу.

- Не удивит и не огорчит это тебя?

- Нисколько.

- Куда же ты денешься?

- В трактир пойду.

- В трактир! - с ужасом сказала бабушка. И Тит Никоныч сделал движение.

- Кто же вас пустит в трактир? - возразил он. - Мой дом, кухня, люди, я сам - к вашим услугам, - я за честь поставлю...

- Разве ты ходишь по трактирам? - строго спросила бабушка.

- Я всегда в трактире обедаю.

- Не играешь ли на бильярде, или не куришь ли?

- Охотник играть и курю Надо достать сигары. Я вас отличными попотчую, Тит Никоныч.

- Покорнейше благодарю: я не курю. Никотин очень вредно действует на легкие и на желудок: осадок делает и насильственно ускоряет пищеварение. Притом... неприятно дамам.

- Странный, необыкновенный человек! - сказала бабушка.

- Нет, бабушка, вы необыкновенная женщина.

- Чем же я необыкновенная?

- Как же: ешь дома, не ходи туда, спи, когда не хочется, - зачем стеснять себя?

- Чтоб угодить бабушке.

- О деспотка, вы, бабушка, эгоистка! Угодить вам - не угодить себе; угодить себе - не угодить вам; нет ли выхода из этой крайности? Отчего же вы не хотите угодить внуку?

- Слышите: бабушка угождай внуку! Да я тебя маленького на руках носила!

- Если вы будете очень стары, я вас на себе повезу!

- Разве я не угождаю тебе? Кого я ждала неделю, почти не спала? Заботилась готовить, что ты любишь, хлопотала, красила, убирала комнаты, и новые рамы вставила, занавески купила шелковые...

- Это все вы угождали себе, а не мне!

- Себе! - с изумлением повторила она.

- Да, вам эти хлопоты приятны, они занимают вас; признайтесь, вам бы без них и делать нечего было? Обедом вы хотели похвастаться, вы добрая, радушная хозяйка. Приди Маркушка к вам, вы бы и ему наготовили всего...

- Правда, правда, братец: непременно бы наготовила, - сказала Марфинька, - бабушка предобрая, только притворяется...

- Молчи ты, тебя не спрашивают! - опять остановила ее Татьяна Марковна. - Все переговаривает бабушку! Это она при тебе такая стала; она смирная, а тут вдруг! Чего не выдумает: Маркушку угощать!

- Да, да, следовательно вы делали, что вам нравилось. А вот, как я вздумал захотеть, что мне нравится, это расстроило ваши распоряжения, оскорбило ваш деспотизм. Так, бабушка, да? Ну, поцелуйте же меня и дадим друг другу волю.

- Какой странный человек! Слышите, Тит Никоныч, что он говорит! - обратилась бабушка к Ватутину, отталкивая Райского.

- Приятно слушать: очень, очень умно - я ловлю каждое слово! - сказала Крицкая, которая все ловила взгляд Райского, но напрасно.

Тит Никоныч потупился, потом дружески улыбнулся Райскому.

- И я не выжила из ума! - отозвалась сердито бабушка на замечание гостьи.

- Видно, что Борис Павлович читал много новых, хороших книг... - уклончиво произнес Ватутин. - Слог прекрасный! Однако, матушка, сюда самовар несут, я боюсь... угара...

- Пойдемте на крыльцо, в садик, чай пить, - сказала Татьяна Марковна.

- Не сыро ли будет там? - заметил Ватутин.

В тот же вечер бабушка и Райский заключили если не мир, то перемирие.

Бабушка убедилась, что внук любит и уважает ее; и как мало надо было, чтобы убедиться в этом!

Райский разобрал чемодан и вынул подарки: бабушке он привез несколько фунтов отличного чаю, до которого она была большая охотница, потом нового изобретения кофейник с машинкой и шелковое платье темно-коричневого цвета. Сестрам по браслету, с вырезанными шифрами. Титу Никонычу замшевую фуфайку и панталоны, как просила бабушка, и кусок морского каната класть в уши, как просил он.

Бабушка была тронута до слез.

- Меня, старуху, вспомнил! - говорила она, севши подле него и трепля его по плечу.

- Кого же мне вспомнить: вы у меня одни, бабушка!

- Да как же это, - говорила она; - счеты рвал, на письма не отвечал, имение бросил, а тут вспомнил, что я люблю иногда рано утром одна напиться кофе: кофейник привез, не забыл, что чай люблю, и чаю привез, да еще платье! Баловник, мот! Ах, Борюшка, Борюшка, ну, не странный ли ты человек!

Марфинька так покраснела от удовольствия, что щеки у ней во все время, пока рассматривали подарки и говорили о них, оставались красны.

Она, как случается с детьми, от сильной радости, забыла поблагодарить Райского.

- А ты не благодаришь - хороша! Как обрадовалась! - сказала Татьяна Марковна.

Марфинька сконфузилась и присела. Райский засмеялся.

- Какая я дура - приседаю! - сказала она.

Она подошла и обняла его

Тит Никоныч смутился, растерялся в шарканье и благодарственных приветствиях.

Райский тоже, увидя свою комнату, следя за бабушкой, как она чуть не сама делала ему постель, как опускала занавески, чтоб утром не беспокоило его солнце, как заботливо расспрашивала, в котором часу его будить, что приготовить - чаю или кофе поутру, масла или яиц, сливок или варенья - убедился, что бабушка не все угождает себе этим, особенно когда она попробовала рукой мягка ли перина, сама поправила подушки повыше и велела поставить графин с водой на столик, а потом раза три заглянула, спит ли он, не беспокойно ли ему, не нужно ли чего-нибудь.

Тит Никоныч и Крицкая ушли. Последняя затруднялась, как ей одной идти домой. Она говорила, что не велела приехать за собой, надеясь, что ее проводит кто-нибудь. Она взглянула на Райского. Тит Никоныч сейчас же вызвался к крайнему неудовольствию бабушки.

- Егорка бы проводил! - шептала она. - Сидела бы дома - кто просил!

- Благодарю вас, благодарю... - сказала Полина Карповна мимоходом Райскому.

- За что? - спросил он с удивлением.

- За приятный, умный разговор - хотя не со мной... но я много унесла из него...

- Разговор больше практический, - сказал он, - о каше, о гусе, потом ссорились с бабушкой...

- Не говорите, я знаю... - говорила она нежно, - я заметила два взгляда, два только... они принадлежали мне, да, признайтесь? О, я чего-то жду и надеюсь...

С этим она ушла. Райский обратился к Марфиньке, взглядом спрашивая, что это такое.

- Какие это два взгляда? - сказал он.

Марфинька засмеялась.

- Она всегда такая у нас! - заметила она.

- Что она там тебе шептала? Не слушай ее! - сказала бабушка. - Она все еще о победах мечтает.

Райский сбросил было долой гору наложенных одна на другую мягких подушек и взял с дивана одну жесткую, потом прогнал Егорку, посланного бабушкой раздевать его. Но бабушка переделала опять по-своему: велела положить на свое место подушки и воротила Егора в спальню Райского.

- Какая настойчивая деспотка! - говорил Райский, терпеливо снося, как Егорка снимал сапоги, расстегнул ему платье, даже хотел было снять чулки. Райский утонул в мягких подушках.

Через полчаса бабушка заглянула к нему в комнату.

- Что вы? - спросил он.

- Я пришла посмотреть, горит ли у тебя свечка: что ты не погасишь? - заметила она.

Он засмеялся.

- Покурить хочется, да сигары забыл у вас на столе, - сказал он.

Она принесла сигары.

- На, вот, кури скорей, а то я не лягу, боюсь, - говорила она.

- Ну, так я не стану курить.

- Кури, говорят тебе! - приказывала она.

Но он потушил свечку.

"Какой своеобычный: даже бабушки не слушает! Странный человек!" - думала Татьяна Марковна, ложась.

Райский прожил этот день, как давно не жил, и заснул таким вольным, здоровым сном, каким, казалось ему, не спал с тех пор, как оставил этот кров.

X

Райский провел уже несколько таких дней и ночей, и еще больше предстояло ему провести их под этой кровлей, между огородом, цветником, старым, запущенным садом и рощей, между новым, полным жизни, уютным домиком и старым, полинявшим, частию с обвалившейся штукатуркой домом, в полях, на берегах, над Волгой, между бабушкой и двумя девочками, между Леонтьем и Титом Никонычем.

Он невольно пропитывался окружавшим его воздухом, не мог отмахаться от впечатлений, которые клала на него окружающая природа, люди, их речи, весь склад и оборот этой жизни.

Он на каждом шагу становился в разлад с ними, но пока не страдал еще от этого разлада, а снисходительно улыбался, поддавался кротости, простоте этой жизни, как, ложась спать, поддался деспотизму бабушки и утонул в мягких подушках.

Если он зевал, то пока не от скуки, а от пищеварения или от здоровой усталости.

Жилось ему сносно: здесь не было ни в ком претензии казаться чем-нибудь другим, лучше, выше, умнее, нравственнее; а между тем на самом деле оно было выше, нравственнее, нежели казалось, и едва ли не умнее. Там, в куче людей с развитыми понятиями, бьются из того, чтобы быть проще, и не умеют; здесь, не думая о том, все просты, никто не лез из кожи подделаться под простоту.

Бабушка была по-прежнему хлопотлива, любила повелевать, распоряжаться, действовать, ей нужна была роль. Она век свой делала дело, и если не было, так выдумывала его.

По-прежнему у ней не было позыва идти вникать в жизнь дальше стен, садов, огородов "имения" и, наконец, города. Этим замыкался весь мир.

Она говорит языком преданий, сыплет пословицы, готовые сентенции старой мудрости, ссорится за них с Райским, и весь наружный обряд жизни отправляется у ней по затверженным правилам.

Но когда Райский пригляделся попристальнее, то увидел, что в тех случаях, которые не могли почему-нибудь подойти под готовые правила, у бабушки вдруг выступали собственные силы, и она действовала своеобразно.

Сквозь обветшавшую и никогда никуда не пригодную мудрость у нее пробивалась живая струя здравого практического смысла, собственных идей, взглядов и понятий. Только когда она пускала в ход собственные силы, то сама будто пугалась немного и беспокойно искала подкрепить их каким-нибудь бывшим примером.

Райскому нравилась эта простота форм жизни, эта определенная, тесная рама, в которой приютился человек и пятьдесят - шестьдесят лет живет повторениями, не замечая их, и все ожидая, что завтра, послезавтра, на следующий год случится что-нибудь другое, чего еще не было, любопытное, радостное.

"Как это они живут?" - думал он, глядя, что ни бабушке, ни Марфиньке, ни Леонтью никуда не хочется, и не смотрят они на дно жизни, что лежит на нем, и не уносятся течением этой реки вперед, к устью, чтоб остановиться и подумать, что это за океан, куда вынесут струи? Нет! "Что Бог даст!" - говорит бабушка.

Рассуждает она о людях, ей знакомых, очень метко, рассуждает правильно о том, что делалось вчера, что будет делаться завтра, никогда не ошибается; горизонт ее кончается - с одной стороны полями, с другой - Волгой и ее горами, с третьей - городом, а с четвертой - дорогой в мир, до которого ей дела нет.

Желает она в конце зимы, чтоб весна скорей наступила, чтоб река прошла к такому-то дню, чтоб лето было теплое и урожайное, чтоб хлеб был в цене, а сахар дешев, чтоб, если можно, купцы давали его даром, так же как и вино, кофе и прочее.

Любила, чтоб к ней губернатор изредка заехал с визитом, чтобы приезжее из Петербурга важное или замечательное лицо непременно побывало у ней, вице-губернаторша подошла, а не она к ней, после обедни в церкви поздороваться, чтоб, когда едет по городу, ни один встречный не проехал и не прошел, не поклонясь ей, чтобы купцы засуетились и бросили прочих покупателей, когда она явится в лавку, чтоб никогда никто не сказал о ней дурного слова, чтобы дома все ее слушались, до того, чтоб кучера никогда не курили трубки ночью, особенно на сеновале, и чтоб Тараска не напивался пьян, даже когда они могли бы делать это так, чтоб она не узнала.

Любила она, чтобы всякий день кто-нибудь завернул к ней, а в именины ее все, начиная с архиерея, губернатора и до последнего повытчика в палате, чтобы три дня город поминал ее роскошный завтрак, нужды нет, что ни губернатор, ни повытчики не пользовались ее искренним расположением. Но если бы не пришел в этот день m-r Шарль, которого она терпеть не могла, или Полина Карповна, она бы искренно обиделась.

В этот день она, по всей вероятности, втайне желала, чтобы зашел на пирог даже Маркушка.

До приезда Райского жизнь ее покоилась на этих простых и прочных основах, и ей в голову не приходило, чтобы тут было что-нибудь не так, чтобы она весь век жила в какой-то "борьбе с противоречиями", как говорил Райский.

Если когда-нибудь и случалось противоречие, какой-нибудь разлад, то она приписывала его никак не себе, а другому лицу, с кем имела дело, а если никого не было, так судьбе. А когда явился Райский и соединил в себе это другое лицо и судьбу, она удивилась, отнесла это к непослушанию внука и к его странностям.

Она горячо защищалась, сначала преданиями, сентенциями и пословицами, но когда эта мертвая сила, от первого прикосновения живой силы анализа, разлеталась впрах, она сейчас хваталась за свою природную логику.

Этого только и ждал Райский, зная, что она сейчас очутится между двух огней: между стариной и новизной, между преданиями и здравым смыслом - и тогда ей надо было или согласиться с ним, или отступить от старины.

Но бабушка триумфа ему никогда не давала, она сдаваться не любила и кончала спор, опираясь деспотически на авторитет, уже не мудрости, а родства и своих лет.

Райский, не уступая ей на почве логики, спускал флаг перед ее симпатией и, смеясь, становился перед ней на колени и целовал у ней руку.

Он удивлялся, как могло все это уживаться в ней и как бабушка, не замечая вечного разлада старых и новых понятий, ладила с жизнью и переваривала все это вместе и была так бодра, свежа, не знала скуки, любила жизнь, веровала, не охлаждаясь ни к чему, и всякий день был для нее как будто новым, свежим цветком, от которого назавтра она ожидала плодов.

Бабушка, Марфинька, даже Леонтий - а он мыслящий, ученый, читающий - все нашли свою точку опоры в жизни, стали на нее и счастливы.

Бабушка добыла себе, как будто купила на вес, жизненной мудрости, пробавляется ею и знать не хочет того, чего с ней не было, чего она не видала своими глазами, и не заботится, есть ли там еще что-нибудь, или нет.

От этого она открыла большие глаза на его "мудреные", казавшиеся ей иногда шальными, слова, "цыганские" поступки, споры.

- Странный, своеобычный человек, - говорила она, и надивиться не могла, как эго он не слушается ее и не делает, что она указывает. Разве можно жить иначе? Тит Никоныч в восхищении от нее; сам Нил Андреич отзывается одобрительно, весь город тоже уважает ее, только Маркушка зубы скалит, когда увидит ее, - но он пропащий человек.

А тут внук, свой человек, которого она мальчишкой воспитывала, "от рук отбился", смеет оправдываться, защищаться, да еще спорить с ней, обвиняет ее, что она не так живет, не то делает, что нужно!

А она, кажется, всю жизнь, как по пальцам, знает: ни купцы, ни дворня ее не обманут, в городе всякого насквозь видит, и в жизни своей, и вверенных ее попечению девочек, и крестьян, и в кругу знакомых - никаких ошибок не делает, знает, как где ступить, что сказать, как и своим, и чужим добром распорядиться! Словом, как по нотам играет!

А он не слушается и еще осуждает ее!

Она сделала из наблюдений и опыта мудрый вывод, что всякому дается известная линия в жизни, по которой можно и должно достигать известного значения, выгод, и что всякому дана возможность сделаться (относительно) важным или богатым, а кто прозевает время и удобный случай, пренебрежет данными судьбой средствами, тот и пеняй на себя!

- Всякому, - говорила она, - судьба дает какой-нибудь дар: одному, например, дано много ума или какой-нибудь "остроты" и уменья (под этим она разумела талант, способности), - зато богатства не дала - и сейчас пример приводила: или архитектора, или лекаря, или Степку, мужика. Дурак-дураком, трех перечесть не может, лба не умеет перекрестить, едва знает, где право, где лево, ни за сохой, ни в саду: посуду, чашки, ложки или крестики точит, детские кораблики, игрушки - точно из меди льет! И сколько на ярмарке продаст! Другой красив: картинка - зато петый дурак! Вон Балакин: ни одна умная девушка нейдет за него, а загляденье! Не зевай, и он будет счастлив. "Бог дурака, поваля, кормит!" - приводила она и пословицу в подкрепление: - найдет дуру с богатством! А есть и такие, что ни "остроты" судьба не дала, ни богатства, зато дала трудолюбие: этим берут! Ну, а кто лежебокой был или прозевал, загубил дар судьбы - сам виноват! Оттого много на свете погибших: праздных, пьяниц с разодранными локтями, одна нога в туфле, другая в калоше, нос красный, губы растрескались, винищем разит!

Райский расхохотался, слушая однажды такое рассуждение, и особенно характеристический очерк пьяницы, самого противного и погибшего существа в глазах бабушки, до того, что хотя она не заметила ни малейшей наклонности к вину в Райском, но всегда с беспокойством смотрела, когда он вздумает выпить стакан, а не рюмку вина или рюмку водки.

- Хорошо ли тебе, не много ли? - говорила она, морщась и качая головой.

К пьянице и пьянству у ней было физиологическое отвращение.

- Да, да, смейся! - говорила она. - А это правда!

- Можно ведь, бабушка, погибнуть и по чужой вине, - возражал Райский, желая проследить за развитием ее житейских понятий, - есть между людей вражда, страсти. Чем виноват человек, когда ему подставляют ногу, опутывают его интригой, крадут, убивают?.. Мало ли что!

- Виноват, виноват! - решала она, не слушая апелляции. - Уж если кто несчастен, погибает, свихнулся, впал в нищету, в крайность, как-нибудь обижен, опорочен и поправиться не может, значит - сам виноват. Какой-нибудь грех да был за ним или есть: если не порок, так тяжкая ошибка! Вражда, страсти!.. Все один и тот же враг стережет нас всех!.. Бог накажает иногда, да и простит, коли человек смирится и опять пойдет по хорошему пути. А кто все спотыкается, падает и лежит в грязи, значит, не прощен, а не прощен потому, что не одолеет себя, не сладит с вином, с картами, или украл, да не отдает краденого, или горд, обидчик, зол не в меру, грязен, обманщик, предатель... Мало ли зла: что-нибудь да есть! А хочет, так выползет опять на дорогу. А если просто слаб, силенки нет, значит, веры нет: когда есть вера, есть и сила. Да, да, уж это так, не говори, не говори, смейся, а молчи! - прибавила она, заметив, что он хочет возразить. - Может ли быть, чтоб человек так пропал, из-за других, потому что захотели погубить? Не зевай, смотри за собой: упал, так вставай на ноги, да смотри, нет ли лукавства за самим? А нет, так помолись - и поправишься. Вон Алексея Петровича три губернатора гнали, именье было в опеке, дошло до того, что никто взаймы не давал, хоть по миру ступай, а теперь выждал, вытерпел, раскаялся - какие были грехи - и вышел в люди...

- Ну, хорошо, бабушка: а помните, был какой-то буян, полициймейстер или исправник: у вас крышу велел разломать, постой вам поставил против правил, забор сломал и чего-чего не делал!

- Да, правда: он злой, негодный человек, враг мой был, не любила я его! Чем же кончилось? Приехал новый губернатор, узнал все его плутни и прогнал! Он смотался, спился, своя же крепостная девка завладела им - и пикнуть не смел. Умер - никто и не пожалел!

- Ну, вот видите! Что же вы сделали: вы ли виноваты?

- Я! - сказала бабушка. - Я наказана недаром. Даром судьба не наказывает...

- В самом деле! Что же такое?

- Что, - повторила она, - молод ты, чтоб знать бабушкины проступки. Уж так и быть, изволь, скажу: тогда откупа пошли, а я вздумала велеть пиво варить для гостей, водку гнали дома, не много, для гостей и для дворни, а все же запрещено было; мостов не чинила... От меня взятки-то гладки, он и озлобился, видишь! Уж коли кто несчастлив, так, значит, поделом Проси скорее прощения, а то пропадешь, пойдет все хуже... и...

- И потом "красный нос, растрескавшиеся губы, одна нога в туфле, другая в калоше!" - договорил Райский, смеясь. - Ах, бабушка, чего я не захочу, что принудит меня? Или если скажу себе, что непременно поступлю так, вооружусь волей...

- Никогда не говори: "непременно", - живо перебила Татьяна Марковна: - Боже сохрани!

- Отчего? Вот еще новости! - сказал Райский. - Марфинька! Я непременно сделаю твой портрет, непременно напишу роман, непременно познакомлюсь с Маркушкой, непременно проживу лето с вами и непременно воспитаю вас всех трех, бабушку, тебя и... Верочку.

Марфинька засмеялась, а Татьяна Марковна посмотрела на него через очки.

- Ты никак с ума сошел: поучись-ка у бабушки жить. Самонадеян очень. Даст тебе когда-нибудь судьба за это "непременно"! Не говори этого! А прибавляй всегда: "хотелось бы", "Бог даст, будем живы да здоровы..." А то судьба накажет за самонадеянность: никогда не выйдет по-твоему...

- У вас, бабушка, о судьбе такое же понятие, как у древнего грека о фатуме: как о личности какой-нибудь, как будто воплощенная судьба тут стоит да слушает...

- Да, да, - говорила бабушка, как будто озираясь, - кто-то стоит да слушает! Ты только не остерегись, забудь, что можно упасть, - и упадешь. Понадейся без оглядки, судьба и обманет, вырвет из рук, к чему протягивал их! Где меньше всего ждешь, тут и оплеуха...

- Ну, когда же счастье? Ужели все оплеухи?

- Нет, не все: когда ждешь скромно, сомневаешься, не забываешься, оно и упадет Пуще всего не задирай головы и не подымай носа, побаивайся: ну, и дастся. Судьба любит осторожность, оттого и говорят: "Береженого Бог бережет" И тут не пересаливай: кто слишком трусливо пятится, она тоже не любит и подстережет. Кто воды боится, весь век бегает реки, в лодку не сядет, судьба подкараулит: когда-нибудь да сядет, тут и бултыхнется в воду.

Райский засмеялся.

- О, судьба-проказница! - продолжала она. - Когда ищешь в кошельке гривенника, попадают все двугривенные, а гривенник после всех придет; ждешь кого-нибудь: приходят, да не те, кого ждешь, а дверь, как насмех, хлопает да хлопает, а кровь у тебя кипит да кипит. Пропадет вещь: весь дом перероешь, а она у тебя под носом - вот что!

- Какое рабство! - сказал Райский. - И так всю жизнь прожить, растеряться в мелочах! Зачем же, для какой цели эти штуки, бабушка, делает кто-то, по вашему мнению, с умыслом? Нет, я отчаиваюсь воспитать вас... Вы испорчены!

- Для какой цели? - повторила она. - А для такой, чтоб человек не засыпал и не забывался, а помнил, что над ним кто-нибудь да есть; чтобы он шевелился, оглядывался, думал да заботился. Судьба учит его терпению, делает ему характер, чтоб поворачивался живо, оглядывался на все зорким глазом, не лежал на боку и делал, что каждому определил Господь...

- То есть, вы думаете, что к человеку приставлен какой-то невидимый квартальный надзиратель, чтоб будить его?

- Шути, а шутя правду сказал, - заметила бабушка.

- Как жизнь-то эластична! - задумчиво произнес Райский.

- Что?

- Я думаю, - говорил он не то Марфиньке, не то про себя, - во что хочешь веруй: в божество, в математику или в философию, жизнь поддается всему. Ты, Марфинька, где училась?

- В пансионе у m-me Meyer.

- По тысяче двести рублей ассигнациями платила за каждую, - сказала бабушка. - обе пять лет были там.

- Ты помнишь Птоломееву систему мира?

- Птоломей... ведь это царь был... - сказала Марфинька, немного покраснев оттого, что не помнила никакой системы.

- Да, царь и ученый: ты знаешь, что прежде в центре мира полагали землю, и все обращалось вокруг нее, потом Галилей, Коперник нашли, что все обращается вокруг солнца, а теперь открыли, что и солнце обращается вокруг другого солнца. Проходили века - и явления физического мира поддавались всякой из этих теорий. Так и жизнь: подводили ее под фатум, потом под разум, под случай - подходит ко всему. У бабушки есть какой-то домовой...

- Не домовой, а Бог и судьба, - сказала она.

- Следовательно, двое, и вот шестьдесят лет, со всеми маленькими явлениями, улеглись в эту теорию. И как ловко пришлось! А тут мучаешься, бьешься... из чего?

Он мысленно проводил параллель между собой и бабушкой.

"Я бьюсь, размышлял он, чтобы быть гуманным и добрым; бабушка не подумала об этом никогда, а гуманна и добра. Я недоверчив, холоден к людям и горяч только к созданиям своей фантазии, бабушка горяча к ближнему и верит во все. Я вижу, где обман, знаю, что все - иллюзия, и не могу ни к чему привязаться, не нахожу ни в чем примирения; бабушка не подозревает обмана ни в чем и ни в ком, кроме купцов, и любовь ее, снисхождение, доброта покоятся на теплом доверии к добру и людям, а если я... бываю снисходителен, так это из холодного сознания принципа, у бабушки принцип весь в чувстве, в симпатии, в ее натуре! Я ничего не делаю, она весь век трудится..."

XI

Он задумался и от бабушки перенес глаза на Марфиньку и с нежностью остановил их на ней.

"А что, - думалось ему, - не уверовать ли мне в бабушкину судьбу? Здесь всему верится, - и не смириться ли, не склонить ли голову под иго этого кроткого быта, не стать ли героем тихого романа? Судьба пошлет и мне долю, удачу, счастье. Право, не жениться ли?.."

Он потянулся и зевнул, глядя на Марфиньку, любуясь нежной белизной ее лба, мягкостью и здоровым цветом щек и рук.

Как он ни разглядывал ее, как ни пытал, с какой стороны ни заходил, а все видел пока только, что Марфинька была свежая, белокурая, здоровая, склонная к полноте девушка, живая и веселая.

Она прилежна, любит шить, рисует. Если сядет за шитье, то углубится серьезно и молча, долго может просидеть, сядет за фортепиано, непременно проиграет все до конца, что предположит, книгу прочтет всю и долго рассказывает о том, что читала, если ей понравится. Поет, ходит за цветами, за птичками, любит домашние заботы, охотница до лакомств.

У ней есть шкафик, где всегда спрятан изюм, чернослив, конфекты. Она разливает чай и вообще присматривает за хозяйством.

Она любит воздух; ей нужды нет загореть: она любит, как ящерица, зной.

Желания у ней вращаются в кругу ее быта: она любит, чтобы святая неделя была сухая, любит святки, сильный мороз, чтобы сани скрипели и за нос щипало. Любит катанье и танцы, толп\, праздники, приезд гостей и выезды с визитами - до страсти. Охотница до нарядов, украшений, мелких безделок на столе, на этажерках.

Но, несмотря на страсть к танцам, ждет с нетерпением лета, поры плодов, любит, чтобы много вишен уродилось и арбузы вышли большие, а яблоков народилось бы столько, как ни у кого в садах.

Марфиньку всегда слышно и видно в доме. Она то смеется, то говорит громко. Голос у ней приятный, грудной, звонкий, в саду слышно, как она песенку поет наверху, а через минуту слышишь уж ее говор на другом конце двора, или раздается смех по всему саду.

Еще в детстве, бывало, узнает она, что у мужика пала корова или лошадь, она влезет на колени к бабушке и выпросит лошадь и корову. Изба ветха или строение на дворе, она попросит леску.

Умер у бабы сын, мать отстала от работы, сидела в углу, как убитая, Марфинька каждый день ходила к ней и сидела часа по два, глядя на нее, и приходила домой с распухшими от слез глазами.

Коли мужик заболевал трудно, она приласкается к Ивану Богдановичу, лекарю, и сама вскочит к нему на дрожки и повезет в деревню.

То и дело просит у бабушки чего-нибудь: холста, коленкору, сахару, чаю, мыла. Девкам дает старые платья, велит держать себя чисто. К слепому старику носит чего-нибудь лакомого поесть или даст немного денег. Знает всех баб, даже ребятишек по именам, последним покупает башмаки, шьет рубашонки и крестит почти всех новорожденных.

Если случится свадьба, Марфинька не знает предела щедрости: с трудом ее ограничивает бабушка. Она дает белье, обувь, придумывает какой-нибудь затейливый сарафан, истратит все свои карманные деньги и долго после того экономничает.

Только пьяниц, как бабушка же, не любила и однажды даже замахнулась зонтиком на мужика, когда он, пьяный, хотел ударить при ней жену.

Когда идет по деревне, дети от нее без ума: они, завидя ее, бегут к ней толпой, она раздает им пряники, орехи, иного приведет к себе, умоет, возится с ними.

Все собаки в деревне знают и любят ее; у ней есть любимые коровы и овцы.

Она никогда не задумывалась, а смотрела на все бодро, зорко.

Когда не было никого в комнате, ей становилось скучно, и она шла туда, где кто-нибудь есть. Если разговор на минуту смолкнет, ей уже неловко станет, она зевнет и уйдет или сама заговорит.

В будни она ходила в простом шерстяном или холстинковом платье, в простых воротничках, а в воскресенье непременно нарядится, зимой в шерстяное или шелковое, летом в кисейное платье и держит себя немного важнее, особенно до обедни, не сядет где попало, не примется ни за домашнее дело, ни за рисование, разве после обедни поиграет на фортепиано.

"Счастливое дитя! - думал Райский, любуясь ею. - Проснешься ли ты, или проиграешь и пропоешь жизнь под защитой бабушкиной "судьбы"? Попробовать разбудить этот сон... что будет?.."

- Пойдем. Марфинька, гулять, - сказал он однажды вскоре после приезда. - Покажи мне свою комнату и комнату Верочки, потом хозяйство, познакомь с дворней. Я еще не огляделся.

Он ничем не мог сделать ей больше удовольствия. Она весело побежала вперед, отворяя ему двери, обращая его внимание на каждую мелочь, болтая, прыгая, напевая.

В ее комнате было все уютно, миниатюрно и весело. Цветы на окнах, птицы, маленький киот над постелью, множество разных коробочек, ларчиков, где напрятано было всякого добра, лоскутков, ниток, шелков, вышиванья: она славно шила шелком и шерстью по канве.

В ящиках лежали ладонки, двойные сросшиеся орешки, восковые огарочки, в папках насушено было множество цветов, на окнах лежали найденные на Волге в песке цветные камешки, раковинки.

Стену занимал большой шкаф с платьями - и все в порядке, все чисто прибрано, уложено, завешано. Постель была маленькая, но заваленная подушками, с узорчатым шелковым на вате одеялом, обшитым кисейной бахромой.

По стенам висели английские и французские гравюры, взятые из старого дома и изображающие семейные сцены: то старика, уснувшего у камина, и старушку, читающую библию, то мать и кучу детей около стола, то снимки с Теньеровских картин, наконец голову собаки и множество вырезанных из книжек картин с животными, даже несколько картинок мод.

Она отворила шкаф, откуда пахнуло запахом сластей.

- Не хотите ли миндалю? - спросила она.

- Нет, не хочу.

- Ну, изюму? Это кишмиш, мелкий, сладкий такой.

Она разгрызла орех и взяла в рот две изюминки.

- Пойдем в комнату Веры: я хочу видеть! - сказал Райский.

- Надо сходить за ключом от старого дома.

Райский подождал на дворе. Яков принес ключ, и

Марфинька с братом поднялись на лестницу, прошли большую переднюю, коридор, взошли во второй этаж и остановились у двери комнаты Веры.

Райский уже нарисовал себе мысленно эту комнату: представил себе мебель, убранство, гравюры, мелочи, почему-то все не так, как у Марфиньки, а иначе.

Он с любопытством переступил порог, оглядел комнату - обманулся в ожидании: там ничего не было!

"Вот бабушка сказала бы, - подумал он. - что судьба подшутила: ожидаешь одного, не оглянешься, не усумнишься, забудешься - и обманет".

Простая кровать с большим занавесом, тонкое бумажное одеяло и одна подушка. Потом диван, ковер на полу, круглый стол перед диваном, другой маленький письменный у окна, покрытый клеенкой, на котором однако же не было признаков письма, небольшое старинное зеркало и простой шкаф с платьями.

И все тут. Ни гравюры, ни книги, никакой мелочи, по чему бы можно было узнать вкус и склонности хозяйки.

- Где же у ней все? - спросил Райский.

- У ней ничего нет.

- Как ничего? Где чернильница, бумаги?..

- Это все в столе - и ключ у ней.

Райский подошел сначала к одному, потом к другому окну. Из окон открывались виды на поля, деревню с одной стороны, в сад, обрыв и новый дом с другой.

- Пойдемте, братец, отсюда: здесь пустотой пахнет, - сказала Марфинька: - как ей не страшно одной: я бы умерла! А она еще не любит, когда к ней сюда придешь. Бесстрашная такая! Пожалуй, на кладбище одна ночью пойдет, вон туда, видите?

Она указала ему из окна на кучу крестов, сжавшихся тесно на холме, поодаль от крестьянских дворов.

- А ты не ходишь? - спросил он.

- Я днем хожу туда, и то с Агафьей, или мальчишку из деревни возьму. А то так на похороны, если мужичок умрет. У нас, слава Богу, редко мрут.

Райский опять поглядел на пустую комнату, старался припомнить черты маленькой Веры и припоминал только тоненькую, черненькую девочку, с темно-карими глазками, с беленькими зубками, и часто с замаранными ручонками.

"Какая же она теперь? Хорошенькая, говорит Марфинька и бабушка тоже: увидим!" - думал он, а теперь пока шел следом за Марфинькой.

XII

Они вышли на другой двор, где были разные службы, кладовые, людские, погреба и конюшни.

На дворе все суетилось, в кухне трещал огонь, в людской обедали люди, в сарае Тарас возился около экипажей, Прохор вел поить лошадей.

За столом в людской слышался разговор. До Райского и Марфиньки долетел грубый говор, грубый смех, смешанные голоса, внезапно приутихшие, как скоро люди из окон заметили барина и барышню

Однако до них успел долететь маленький отрывок из дружелюбной беседы.

- А что, Мотька, ведь ты скоро умрешь, - говорил не то Егорка, не то Васька.

- Полно тебе, не греши! - унимал его задумчивый и набожный Яков.

- Право, ребята, помяните мое слово, - продолжал первый голос: - у кого грудь ввалилась, волосы из дымчатых сделались красными, глаза ушли в лоб, тот беспременно умрет... Прощай, Мотинька, мы тебе гробок сколотим да поленцо в голову положим...

- Нет, погоди: я тебя еще вздую... - отозвался голос, должно быть Мотьки.

- На ладан дышишь, а задоришься! Поцелуйте его, Матрена Фадеевна; вон он какой красавец: лучше покойника не найдешь... И пятна желтые на щеках, прощай, Мотя...

- Полно Бога гневить! - строго унимал Яков.

Девки тоже вступились за больного и напали на озорника.

Вдруг этот разговор нарушен был чьим-то воплем с другой стороны. Из дверей другой людской вырвалась Марина и быстро, почти не перебирая ногами, промчалась через двор. За ней вслед вылетело полено, очевидно направленное в нее, но, благодаря ее увертливости, пролетевшее мимо. У ней однако же были растрепаны волосы, в руке она держала гребенку и выла.

- Что такое? - не успел спросить Райский, как она очутилась возле них.

- Что это, барин! - вопила она с плачущим, искаженным лицом, остановись перед ним и указывая на дверь, из которой выбежала. - Что это такое, барышня! - обратилась она, увидевши Марфиньку: - житья нет!

Тут же, увидев выглядывавшие на нее из кухни лица дворни, она вдруг сквозь слезы засмеялась и показала ряд белых, блестящих зубов, потом опять быстро смех сменился плачущей миной.

- Я к барыне пойду: он убьет меня! - говорила она и пронеслась в дом.

- Что такое? - спрашивал Райский у людей.

Егорка скалил зубы, у иных женщин был тоже смех на лице, прочие опустили головы и молчали.

- Что такое? - повторил Райский, обращаясь к Марфиньке.

Из дома слышались жалобы Марины, прерываемые выговорами Татьяны Марковны.

Райский вошел в комнату.

- Вот посмотри, каково ее муж отделал! - обратилась бабушка к Райскому. - А за дело, негодяйка, за дело!

- Понапрасну, барыня, все понапрасну. Пес его знает, что померещилось ему, чтоб сгинуть ему, проклятому! Я ходила в кусты, сучьев наломать, тут встретился графский садовник: дай, говорит, я тебе помогу, и дотащил сучья до калитки, а Савелий выдумал...

- Врешь, врешь, негодяйка! - строго говорила барыня. - Недаром, недаром!

- Вот сквозь землю провалиться! Дай Бог до утра не дожить...

- Перестань клясться! На той неделе ты выпросилась ко всенощной, а тебя видели в слободке с фельдшером...

- Не я, барыня, дай Бог околеть мне на этом месте...

- Как же Яков тебя видел? Он лгать не станет!

- Не я, барыня, должно быть, черт был во образе моем...

- Прочь с глаз моих! Позвать ко мне Савелья! - заключила бабушка. - Борис Павлыч, ты барин, разбери их!

- Я ничего не понимаю! - сказал он.

Савелий встретился с Мариной на дворе. До ушей Райского долетел звук глухого удара, как будто кулаком по спине или по шее, потом опять визг, плач.

Марина рванулась, быстро пробежала через двор и скрылась в людскую, где ее встретил хохот, на который и она, отирая передником слезы и втыкая гребень в растрепанные волосы, отвечала хохотом же. Потом опять боль напомнила о себе.

- Дьявол, леший, чтоб ему издохнуть, - говорила она то плача, то отвечая на злой хохот дворни хохотом.

Савелий, с опущенными глазами, неловко и тяжело переступил порог комнаты и стал в углу.

- Что это ты не уймешься, Савелий, - начала бабушка выговаривать ему. - Долго ли до греха? Ведь ты так когда-нибудь ударишь, что и дух вон, а проку все не будет.

- Собаке собачья и смерть! - мрачно проговорил Савелий, глядя в землю.

На лбу у него собрались крупные складки; он был бледен.

- Ну, как хочешь, а я держать тебя не стану, я не хочу уголовного дела в доме. Шутка ли, что попадется под руку, тем сплеча и бьет! Ведь я говорила тебе: не женись, а ты все свое, не послушал - и вот!

- Это точно что... - проговорил он тихо, опуская голову.

- Это в последний раз! - заметила бабушка. - Если еще раз случится, я ее отправлю в Новоселово.

- Что ж с ней делать? - тихо спросил Савелий.

- А что ты сделаешь дракой? Уймется, что ли, она?

- Все-таки... острастка... - сказал Савелий, глядя в землю.

- Ступай, да чтоб этого не было, слышишь?

Он медленно взглянул исподлобья, сначала на барыню, потом на Райского и, медленно обернувшись, задумчиво прошел двор, отворил дверь и боком перешагнул порог своей комнаты. А Егорка, пока Савелий шел по двору, скаля зубы, показывал на него сзади пальцем дворне и толкал Марину к окну, чтобы она взглянула на своего супруга.

- Отстань ты, черт этакой!

И она с досадой замахнулась на него, потом широко улыбнулась, показывая зубы.

- Что это такое, бабушка? - спросил Райский.

Бабушка объяснила ему это явление. В дворню из деревни была взята Марина девчонкой шестнадцати лет. Проворством и способностями она превзошла всех и каждого, и превзошла ожидания бабушки.

Не было дела, которого она бы не разумела; где другому надо час, ей не нужно и пяти минут.

Другой только еще выслушает приказание, почешет голову, спину, а она уже на другом конце двора, уж сделала дело, и всегда отлично, и воротилась.

Позовут ли ее одеть барышень, гладить, сбегать куда-нибудь, убрать, приготовить, купить, на кухне ли помочь: в нее всю как будто вложена какая-то молния, рукам дана цепкость, глазу верность. Она все заметит, угадает, сообразит и сделает в одну и ту же минуту.

Она вечно двигалась, делала что-нибудь, и когда остановится без дела, то руки хранят прием, по которому видно, что она только что делала что-нибудь или собирается делать.

И чиста она была на руку: ничего не стащит, не спрячет, не присвоит, не корыстна и не жадна: не съест тихонько. Даже немного ела, все на ходу: моет посуду и съест что-нибудь с собранных с господского стола тарелок, какой-нибудь огурец, или хлебнет стоя щей ложки две, отщипнет кусочек хлеба и уж опять бежит.

Татьяна Марковна не знала ей цены и сначала взяла ее в комнаты, потом, по просьбе Верочки, отдала ей в горничные. В этом звании Марине мало было дела, и она продолжала делать все и за всех в доме. Верочка как-то полюбила ее, и она полюбила Верочку и умела угадывать по глазам, что ей нужно, что нравилось, что нет.

Но... несмотря на все это, бабушка разжаловала ее из камерфрейлин в дворовые девки, потом обрекла на черную работу: мыть посуду, белье, полы и т.п.

Только ради ее проворства и способностей, она оставлена была при старом доме и продолжала пользоваться доверенностью Веры, и та употребляла ее по своим особым поручениям.

Марина потеряла милости барыни за то, что познала "любовь и ее тревоги" в лице Никиты, потом Петра, потом Терентья, и так далее, и так далее.

Не было лакея в дворне, видного парня в деревне, на котором бы она не остановила благосклонного взгляда. Границ и пределов ее любвям не было.

Будь она в Москве, в Петербурге или другом городе и положении, - там опасение, страх лишиться хлеба, места положили бы какую-нибудь узду на ее склонности. Но в ее обеспеченном состоянии крепостной дворовой девки узды не существовало.

Ее не прогонят, куска хлеба не лишат, а к стыду можно притерпеться, как скоро однажды навсегда узнает все тесный кружок лиц, с которыми она более или менее состояла в родстве, кумовстве или нежных отношениях.

Марина была не то что хороша собой, а было в ней что-то втягивающее, раздражающее, нельзя назвать, что именно, что привлекало к ней многочисленных поклонников: не то скользящий быстро по предметам, ни на чем не останавливающийся взгляд этих изжелта-серых, лукавых и бесстыжих глаз, не то какая-то нервная дрожь плеч и бедр и подвижность, игра во всей фигуре, в щеках и в губах, в руках; легкий, будто летучий шаг, широкая ли, внезапно все лицо и ряд белых зубов освещавшая улыбка, как будто к нему вдруг поднесут в темноте фонарь, так же внезапно пропадающая и уступающая место слезам, даже, когда нужно, воплям - Бог знает что!

Только кто с ней поговорит, поглядит на нее, а она на него, даже кто просто встретит ее, тот поворотит с своей дороги и пойдет за ней.

Она даже не радела слишком о своем туалете, особенно когда разжаловали ее в чернорабочие: платье на ней толстое, рукава засучены, шея и руки по локоть грубы от загара и от работы; но сейчас же, за чертой загара, начиналась белая мягкая кожа.

Сложена она была хорошо: талия ее, без корсета и кринолина, тонко и стройно покачивалась над грязной юбкой, когда она неслась по двору, будто летела.

С Савельем случилось то же, что с другими: то есть он поглядел на нее раза два исподлобья, и хотя был некрасив, но удостоился ее благосклонного внимания, ни более ни менее, как прочие. Потом пошел к барыне просить позволения жениться на Марине.

- Ты с ума сошел! - в изумлении сказала Татьяна Марковна.

- Я выкуп дам, - произнес в ответ на это Савелий.

- Не надо мне выкупа, а ты знаешь ее: как же ты будешь жить?..

- Это мое дело, - промолвил Савелий.

Бережкова дала ему сроку две недели, и через две недели ровно он пришел в комнаты и стал в углу.

- Что ты?

- Позвольте повенчаться, - был ответ.

- Да ведь она не уймется!

- Уймется, не будет!

- Ну, смотри, пеняй на себя! - Я напишу к Борису Павловичу, Марина не моя, а его, - как он хочет.

Бабушка написала, Райский ничего не отвечал, и Савелий женился.

Марина не думала меняться и о супружестве имела темное понятие. Не прошло двух недель, как Савелий застал у себя в гостях гарнизонного унтер-офицера, который быстро ускользнул из дверей и перелез через забор.

Савелий побледнел и вопросительно взглянул на жену; та истощила весь запас клятв: ничего не помогло.

Он подумал немного, потупившись, крупные складки показались у него на лбу, потом запер дверь, медленно засучил рукава и, взяв старую вожжу, из висевших на гвозде, начал отвешивать медленные, но тяжелые удары по чему ни попало.

Марина высказала всю данную ей природой ловкость, извиваясь, как змея, бросаясь из угла в угол, прыгая на лавки, на столы, металась к окнам, на печь, даже пробовала в печь: вожжа следовала за ней и доставала повсюду, пока, наконец, Марина не попала случайно на дверь.

Она откинула крючок с петли и, избитая, растрепанная, с плачем и воплем, вырвалась на двор.

Дворня с ужасом внимала этому истязанию, вопли дошли до слуха барыни. Она с тревогой вышла на балкон: тут жертва супружеского гнева предстала перед ней с теми же воплями, жалобами и клятвами, каких был свидетелем Райский.

Но этот урок не повел ни к чему. Марина была все та же, опять претерпевала истязание и бежала к барыне или ускользала от мужа и пряталась дня три на чердаках, по сараям, пока не проходил первый пыл.

Она была живуча, как кошка, и быстро оправлялась от побоев, сама дружно и бесстыдно разделяла смех дворни над ревностью мужа, над его стараниями исправить ее и даже над побоями.

Но Савелий менялся, стал худеть, реже показывался в людской, среди дворни, и сильно задумывался.

На жену он и прежде смотрел исподлобья, а потом почти вовсе не глядел, но всегда знал, в какую минуту где она, что делает.

Этому она сама надивиться не могла: уж она ли не проворна, она ли не мастерица скользнуть, как тень, из одной двери в другую, из переулка в слободку, из сада в лес - нет, увидит, узнает, точно чутьем, и явится, как тут, и почти всегда с вожжой! Это составляло зрелище, потеху дворни.

Савелий падал духом, молился Богу, сидел молча, как бирюк, у себя в клетушке, тяжело покрякивая.

Между тем он же впадал в странное противоречие: на ярмарке он все деньги истратит на жену, купит ей платье, платков, башмаков, серьги какие-нибудь. На святую неделю молча поведет ее под качели и столько накупит и, молча же, насует ей в руки орехов, пряников, черных стручьев, моченых груш, что она употчует всю дворню.

- Что ты скажешь? - спросила Татьяна Марковна, сообщив все эти подробности внуку.

- Это прелесть! - сказал он. - Это целая драма!

И сейчас в голове у него быстро возник очерк народной драмы. Как этот угрюмый, сосредоточенный характер мужика мог сложиться в цельную, оригинальную и сильную фигуру? Как устояла страсть среди этого омута разврата?

Он надивиться не мог и дал себе слово глубже вникнуть в источник этого характера. И Марина улыбалась ему в художественном очерке. Он видел в ней не просто распущенную дворовую женщину, вроде горьких, безнадежных пьяниц между мужчинами, а бескорыстную жрицу культа, "матерь наслаждений"...

- Что же с ними делать? - спросила бабушка. - Надумался ли ты? Не сослать ли их?..

- Ах, нет, не трогайте, не мешайте! - с испугом вступился он. - Вы мне испортите эту живую натуральную драму...

- Ну, скажите на милость: не трогать! Он убьет ее.

- Так что же! У нас нет жизни, нет драм вовсе: убивают в драке, пьяные, как дикари! А тут, в кои-то веки, завязался настоящий человеческий интерес, сложился в драму, а вы - мешать!.. Оставьте, ради Бога! Посмотрим, чем разрешится... кровью, или...

- Вот что я сделаю, - сказала Татьяна Марковна, - попрошу священника, чтоб он поговорил с Савельем; да кстати, Борюшка, и тебя надо отчитать. Радуется, что беда над головой!

- Скажите, бабушка, Марина одна такая у нас, или...

Бабушка сердито махнула рукой на дворню.

- Все в родстве! - с омерзением сказала она - Матрешка неразлучна с Егоркой, Машка, - помнишь, за детьми ходила девчонка? - у Прохора в сарае живмя живет. Акулина с Никиткой, Татьяна с Васькой... Только Василиса да Яков и есть порядочные! Но те все прячутся, стыд еще есть; а Марина!..

Она плюнула, а Райский засмеялся.

- Сейчас же пойду, непременно набросаю очерк... - сказал он, - слава Богу, страсть! Прошу покорно - Савелий!

- Опять "непременно"! - заметила бабушка.

Он живо вскочил и только хотел бежать к себе, как и бабушка, и он, оба увидали Полину Карповну Крицкую, которая входила на крыльцо и уже отворяла дверь. Спрятаться и отказать не было возможности: поздно.

- Вот тебе и "непременно"! - шепнула Татьяна Марковна: - видишь! Теперь пойдет таскаться, не отучишь ее! Принесла нелегкая! Стоит Марины! Что это по-твоему: тоже драма?

- Нет, это, кажется... комедия! - сказал Райский и поневоле стал всматриваться в это явление.

- Bonjur, bonjur! [Здравствуйте, здравствуйте! (фр.)] - нежно пришепетывала Полина Карповна. - Как я рада, что вы дома; вы не хотите посетить меня, я сама опять пришла. Здравствуйте, Татьяна Марковна!

- Здравствуйте, Полина Карповна! - живо заговорила бабушка, переходя внезапно в радушный тон. - Милости просим, садитесь сюда, на диван. Василиса, кофе, завтрак чтоб был готов!

- Нет, merci, я пила.

- Помилуйте, как можно, теперь рано: до обеда долго.

- Нет, я ничего не хочу, благодарю вас.

- Нельзя же: от вас далеко...

И бабушка настояла, чтоб подали кофе. Райский с любопытством глядел на барыню, набеленную пудрой, в локонах, с розовыми лентами на шляпке и на груди, значительно открытой, и в ботинке пятилетнего ребенка, так что кровь от этого прилила ей в голову. Перчатки были новые, желтые, лайковые, но они лопнули по швам, потому что были меньше руки.

За ней шел только что выпущенный кадет, с чуть-чуть пробивающимся пушком на бороде. Он держал на руке шаль Полины Карповны, зонтик и веер. Он, вытянув шею, стоял, почти не дыша, за нею.

- Вот, позвольте познакомить вас: Michel Рамин, в отпуску здесь... Татьяна Марковна уж знакома с ним.

Юноша, вместо поклона, болтнулся всей фигурой, густо покраснел и опять окоченел на месте.

- Dites quelque chose, Michel! [Скажите что-нибудь Мишель (фр.)] - сказала вполголоса Крицкая.

Но Мишель покраснел еще гуще и остался на месте.

- Assayez-vous done [Садитесь же (фр.)], - сказала она и сама села.

- Нынче жярко: tres cheux! [Очень жарко! (фр.)] - продолжала она. - Где мой веер? Дайте его сюда, Michel!

Она начала обмахиваться, глядя на Райского.

- Не хотели посетить меня! - повторила она.

- Я нигде не был, - сказал Райский.

- Не говорите, не оправдывайтесь; я знаю причину: боялись...

- Чего?

- Ah, le monde est si mechant! [Свет так злоречив! (фр.)]

"Черт знает, что такое!" - думал Райский, глядя на нее во все глаза.

- Так? Угадала? - говорила она. - Я еще в первый раз заметила, que nous nous entendonsl [что мы понимаем друг друга! (фр.)] Эти два взгляда - помните? Voila, voila tenez [Вот, вот... (фр.)]... этот самый! О, я угадываю его...

Он засмеялся.

- Да, да; правда? Oh, nous nous convenons! [О, как мы подходим друг к другу! (фр.)] Что касается до меня, я умею презирать свет и его мнения. Не правда ли, это заслуживает презрения? Там, где есть искренность, симпатия, где люди понимают друг друга, иногда без слов, по одному такому взгляду...

- Кофейку, Полина Карповна! - прервала ее Татьяна Марковна, подвигая к ней чашку. - Не слушай ее! - шепнула она, косясь на полуоткрытую грудь Крицкой. - Все врет, бесстыжая! Возьмите вашу чашку, - прибавила она, обратясь к юноше, - вот и булки!

- Debarassez-vous de tout cela [Освободитесь от всего этого (фр.)], - сказала ему Крицкая и взяла у него зонтик из рук...

- Я, признаться, уж пил... - под нос себе произнес кадет, однако взял чашку, выбрал побольше булку и откусил половину ее, точно отрезал, опять густо покраснев.

Полина Карповна вдова. Она все вздыхает, вспоминая "несчастное супружество", хотя все говорят, что муж у ней был добрый, смирный человек и в ее дела никогда не вмешивался. А она называет его "тираном", говорит, что молодость ее прошла бесплодно, что она не жила любовью и счастьем, и верит, что "час ее пробьет, что она полюбит и будет любить идеально".

Татьяна Марковна не совсем была права, сравнив ее с Мариной. Полина Карповна была покойного темперамента: она не искала так называемого "падения" и измены своим обязанностям на совести не имела.

Не была она тоже сентиментальна, и если вздыхала, возводила глаза к небу, разливалась в нежных речах, те делала это притворно, прибегая к этому, как к условным приемам кокетства.

Но ей до смерти хотелось, чтоб кто-нибудь был всегда в нее влюблен, чтобы об этом знали и говорили все в городе, в домах, на улице, в церкви, то есть что кто-нибудь по ней "страдает", плачет, не спит, не ест, пусть бы даже это была неправда.

В городе ее уже знают, и она теперь старается заманивать новичков, заезжих студентов, прапорщиков, молодых чиновников.

Она ласкает их, кормит, лакомит, раздражает их самолюбие. Они адски едят, пьют, накурят и уйдут. А она под рукой распускает слух, что тот или другой "страдает" по ней.

- Pauvre garcon! [Бедный мальчик! (фр.)] - говорит она с жалостью.

Теперь при ней состоял заезжий юноша, Michel Рамин, приехавший прямо с школьной скамьи в отпуск. Он держал себя прямо, мундир у него с иголочки; он всегда застегнут на все пуговицы, густо краснеет, на вопросы сиплым, робким басом говорит да-с или нет-с.

У него были такие большие руки, с такими длинными и красными пальцами, что ни в какие перчатки, кроме замшевых, не входили. Он был одержим кадетским аппетитом и институтскою робостью.

Полина Карповна стала было угощать и его конспектами, но он съедал фунта по три в один присест. Теперь он сопровождает барыню везде, таская шаль, мантилью и веер за ней.

- Je’veux former le jeune homme, ce pauvre enfant! [Я помогу этому бедному ребенку стать мужчиной (фр.)] - так объясняет она официально свои отношения к нему.

- Что вы намерены сегодня делать? Я обедаю у вас: се projet vous sourit-il? [нравится ли вам этот проект? (фр.)] - обратилась она к Райскому.

У бабушки внутри прошла судорога, но она и вида не подала, даже выказала радость.

- Милости просим. Марфинька, Марфинька!

Вошла Марфинька. Крицкая весело поздоровалась с ней, а юноша густо покраснел. Марфинька, поглядев на туалет Полины Карповны, хотела засмеяться, но удержалась. При взгляде на ее спутника лицо у ней наполнилось еще больше смехом.

- Марфа Васильевна! - неожиданно, басом, сказал юноша. - У вас коза в огород зашла - я видел! Как бы в сад не забралась!

- Покорно благодарю, я сейчас велю выгнать. Это Машка, - заметила Марфинька, - она меня ищет. Я хлебца ей дам.

Бабушка пошептала ей на ухо, что приготовить для неожиданных гостей к обеду, и Марфинька вышла.

- В городе все говорят о вас и все в претензии, что вы до сих пор ни у кого не были, ни у губернатора, ни у архиерея, ни у предводителя, - обратилась Крицкая к Райскому.

- И я ему то же говорила! - заметила Татьяна Марковна. - Да нынче бабушек не слушают. Нехорошо, Борис Павлович; ты бы съездил хоть к Нилу Андреичу: уважил бы старика. А то он не простит. Я велю вычистить и вымыть коляску...

- Я не поеду ни к кому, бабушка, - зевая, сказал Райский.

- А ко мне? - спросила Крицкая.

Он, глядя на нее, учтиво молчал.

- Не принуждайте себя: de grace, faites се qu’il vous plaira! [о, пожалуйста, поступайте, как вам будет угодно! (фр.)] Теперь я знаю ваш образ мыслей, я уверена (она сделала ударение на этих словах), что вы хотите... и только свет... и злые языки...

Он засмеялся.

- Ну, да - да. Я вижу, я угадала? О, мы будем счастливы! Enfin!.. [Наконец-то (фр.)] - будто про себя шепнула она, но так, что он услышал.

"Ужели она часто будет душить меня? - думал Райский, с ужасом глядя на нее. - Куда спастись от нее? А она не годится и в роман: слишком карикатурна! Никто не поверит..."

XIII

Тихо тянулись дни, тихо вставало горячее солнце и обтекало синее небо, распростершееся над Волгой и ее прибрежьем. Медленно ползли снегообразные облака в полдень, и иногда, сжавшись в кучу, потемняли лазурь и рассыпались веселым дождем на поля и сады, охлаждали воздух и уходили дальше, дав простор тихому и теплому вечеру.

Если же вдруг останавливалась над городом и Малиновкой (так звали деревушку Райского) черная туча и разрешалась продолжительной, почти тропической грозой - все робело, смущалось, весь дом принимал, как будто перед нашествием неприятеля, оборонительное положение. Татьяна Марковна походила на капитана корабля во время шторма.

- Гасить огни, закрывать трубы, окна, запирать двери! - слышалась ее команда. - Поди, Василиса, посмотри, не курят ли трубок? Нет ли где сквозного ветра? Отойди, Марфинька, от окна!

Пока ветер качал и гнул к земле деревья, столбами нес пыль, метя поля, пока молнии жгли воздух и гром тяжело, как хохот, катался в небе, бабушка не смыкала глаз, не раздевалась, ходила из комнаты в комнату, заглядывала, что делают Марфинька и Верочка, крестила их и крестилась сама, и тогда только успокоивалась, когда туча, истратив весь пламень и треск, бледнела и уходила вдаль.

Утром восходило опять радостное солнце и играло в каждой повисшей на листьях капельке, в каждой луже, заглядывало в каждое окно и било в стекла и щели счастливого приюта.

Таким же монотонным узором тянулась и жизнь в Малиновке. Райский почти не чувствовал, что живет.

Он кончил портрет Марфиньки и исправил литературный эскиз Наташи, предполагая вставить его в роман впоследствии, когда раскинется и округлится у него в голове весь роман, когда явится "цель и необходимость" создания, когда все лица выльются, каждое в свою форму, как живые, дохнут, окрасятся колоритом жизни и все свяжутся между собою этою "необходимостью и целью", - так что, читая роман, всякий скажет, что он был нужен, что его недоставало в литературе.

Он решил писать его эпизодами, набрасывая фигуру, какая его займет, сцену, которая его увлечет или поразит, вставляя себя везде, куда его повлечет ощущение, впечатление, наконец, чувство и страсть, особенно страсть!

- Ах, дай Бог, страсть! - молил он иногда, томимый скукой.

Он бы уже соскучился в своей Малиновке, уехал бы искать в другом месте "жизни", радостно захлебываться ею под дыханием страсти или не находить по обыкновению ни в чем примирения с своими идеалами, страдать от уродливостей и томиться мертвым равнодушием ко всему на свете.

Все это часто повторялось с ним, повторилось бы и теперь: он ждал и боялся этого. Но еще в нем не изжили пока свой срок впечатления наивной среды, куда он попал. Ему еще пока приятен был ласковый луч солнца, добрый взгляд бабушки, радушная услужливость дворни, рождающаяся нежная симпатия Марфиньки - особенно последнее.

Он по утрам с удовольствием ждал, когда она, в холстинковой блузе, без воротничков и нарукавников, еще с томными, не совсем прозревшими глазами, не остывшая от сна, привставши на цыпочки, положит ему руку на плечо, чтоб разменяться поцелуем, и угощает его чаем, глядя ему в глаза, угадывая желания и бросаясь исполнять их. А потом наденет соломенную шляпу с широкими полями, ходит около него или под руку с ним по полю, по садам - и у него кровь бежит быстрее, ему пока не скучно.

Ему любо было пока возиться и с бабушкой: отдавать свою волю в ее опеку и с улыбкой смотреть и слушать, как она учила его уму-разуму, порядку, остерегала от пороков и соблазнов, старалась свести его с его "цыганских" понятий о жизни на свою крепкую, житейскую мудрость.

Нравился ему и Тит Никоныч, остаток прошлого века, живущий под знаменем вечной учтивости, приличного тона, уклончивости, изящного смирения и таковых же манер, все всем прощающий, ничем не оскорбляющийся и берегущий свое драгоценное здоровье, всеми любимый и всех любящий.

Иногда, в добрую минуту, его даже забавляла эксцентрическая барыня, Полина Карповна. Она умела заманить его к себе обедать и уверяла, что "он или неравнодушен к ней, но скрывает, или sur le point de l’etre [близок к тому (фр.)], но противится, и немного остерегается, mais que tot ou tard cela finira par la, et comme eile sera contente, heureuse! etc." [но что рано или поздно все этим кончится, и как она будет тогда довольна. счастлива и т.д (фр.)]

Он убаюкивался этой тихой жизнию, по временам записывал кое-что в роман: черту, сцену, лицо, записал бабушку, Марфиньку, Леонтья с женой, Савелья и Марину, потом смотрел на Волгу, на ее течение, слушал тишину и глядел на сон этих рассыпанных по прибрежью сел и деревень, ловил в этом океане молчания какие-то одному ему слышимые звуки, и шел играть и петь их, и упивался, прислушиваясь к созданным им мотивам, бросал их на бумагу и прятал в портфель, чтоб, "со временем", обработать - ведь времени много впереди, а дел у него нет.

Глядел и на ту картину, которую до того верно нарисовал Беловодовой, что она, по ее словам, "дурно спала ночь": на тупую задумчивость мужика, на грубую, медленную и тяжелую его работу - как он тянет ременную лямку, таща барку, или, затерявшись в бороздах нивы, шагает медленно, весь в поту, будто несет на руках и соху и лошадь вместе - или как беременная баба, спаленная зноем, возится с серпом во ржи.

Он рисует эти загорелые лица, их избы, утварь, ловит воздух, то есть набросает слегка эскиз и спрячет в портфель, опять "до времени".

"Ну, что ж я выражу этим, если изображу эту природу, этих людей; где же смысл, ключ к этому созданию?"

"В самом создании!" - говорил художнический инстинкт: и он оставлял перо и шел на Волгу обдумывать, что такое создание, почему оно само по себе имеет смысл, если оно - создание, и когда именно оно создание?

Потом перед ним вырастали трудности: постепенность развития, полнота и законченность характеров, связь между ними, а там, сквозь художественную форму, пробивался анализ и охлаждал...

- Une mer a boire [Так же трудно, как выпить море (фр.)], - говорил он со вздохом, складывал листки в портфель и звал Марфиньку в сад.

Он дал себе слово объяснить, при первом удобном случае, окончательно вопрос, не о том, что такое Марфинька: это было слишком очевидно, а что из нее будет, - и потом уже поступить в отношении к ней смотря по тому, что окажется после объяснения. Способна ли она к дальнейшему развитию, или уже дошла до своих геркулесовых столпов?

И если, "паче чаяния", в ней откроется ему внезапный золотоносный прииск, с богатыми залогами, - в женщинах не редки такие неожиданности, - тогда, конечно, он поставит здесь свой домашний жертвенник и посвятит себя развитию милого существа: она и искусство будут его кумирами. Тогда и эти эпизоды, эскизы, сцены - все пойдет в дело. Ему не над чем будет разбрасываться, жизнь его сосредоточится и определится.

Но опыты над Марфинькой пока еще не подвигались вперед, и не будь она такая хорошенькая, он бы устал давно от бесплодной работы над ее развитием.

Как он ни затрагивает ее ум, самолюбие, ту или другую сторону сердца - никак не может вывести ее из круга ранних, девических понятий, теплых, домашних чувств, логики преданий и преподанных бабушкой уроков.

Она все девочка, и ни разу не высказалась в ней даже девица. Быть "девой", по своей здоровой натуре и по простому, почти животному воспитанию, она решительно не обещала.

Но ведь все-таки она грядущая женщина; какая же она будет, какою быть должна?

Он смотрел мысленно и на себя, как это у него делалось невольно, само собою, без его ведома ("и как делалось у всех, думал он, непременно, только эти все не наблюдают за собой или не сознаются в этой, врожденной человеку, черте: одни - только казаться, а другие и быть и казаться как можно лучше; одни - натуры мелкие - только наружно, то есть рисоваться, натуры глубокие, серьезные, искренние - и внутренно, что в сущности и значит работать над собой, улучшаться"), и вдумывался, какая роль достается ему в этой встрече: таков ли он, каков должен быть, и каков именно должен он быть? Брат, нежный покровитель и руководитель ее юности - или в самом деле будущий ее муж?

Едва он остановился на этой последней роли, как вздохнул глубоко, заранее предвидя, что или он, или она, не продержатся до свадьбы на высоте идеала, поэзия улетучится или рассыплется в мелкий дождь мещанской комедии! И он холодеет, зевает, чувствует уже симптомы скуки.

Волноваться так, без цели, и волновать ее - безнравственно. Что же делать: как держать себя с ней?

Просто быть братом невозможно, надо бежать: она слишком мила, тепла, нежна, прикосновение ее греет, жжет, шевелит нервы. Он же приходится ей брат в третьем колене, то есть не брат, а близость такой сестры опасна...

А между тем он поддавался неге ее ласк, и ответные его ласки были не ласки брата, а нежнее; в поцелуй прокрадывался какой-то страстный змей...

"Еще опыт, - думал он, - один разговор, и я буду ее мужем, или... Диоген искал с фонарем "человека" - я ищу женщины: вот ключ к моим поискам! А если не найду в ней, и боюсь, что не найду, я, разумеется, не затушу фонаря, пойду дальше... Но Боже мой! Где кончится это мое странствие?"

Он зевнул.

"Уеду отсюда и напишу роман: картину вялого сна, вялой жизни..."

Он еще пуще зевнул.

- Скажи, Марфинька, - начал он однажды, сидя с нею в сумерки на дерновом диване, под акациями. - не скучно тебе здесь? Не надоели тебе: бабушка, Тит Никоныч, сад, цветы, песенки, книжки с веселым окончанием?..

- Нет, - сказала она, удивляясь этим вопросам, - чего же мне еще нужно?

- Не кажется тебе иногда это... однообразно, пошло, скучно?

- Пошло, скучно! - повторяла она задумчиво. - Нет! Разве здесь скучно?

- Все это ребячество, Марфинька: цветы, песенки, а ты уж взрослая девушка, - он бросил беглый взгляд на ее плечи и бюст: - ужели тебе не приходит в голову что-нибудь другое, серьезное? Разве тебя ничто больше не занимает?

Она задумалась, потупив глаза. Ей было немного стыдно и неловко, что ее считают еще ребенком.

"А ведь я давно не ребенок: мне идет четырнадцать аршин материи на платье: столько же, сколько бабушке - нет, больше: бабушка не носит широких юбок, - успела она в это время подумать. - Но Боже мой! Что это за вздор у меня в голове? Что я ему скажу? Пусть бы Верочка поскорей приехала на подмогу..."

Она не знала, что ей надо делать, чтоб быть не ребенком, чтоб на нее смотрели, как на взрослую, уважали, боялись ее. Она беспокойно оглядывалась вокруг, тиранила пальцами кончик передника, смотрела себе под ноги.

У ней многое проносилось в голове, росли мысли, являлись вопросы, но так туманно, бледно, что она не успевала вслушиваться в них, как они исчезали, и не умела высказать.

- Послушайте, братец, - отвечала она, - вы не думайте, что я дитя, потому что люблю птиц, цветы: я и дело делаю. Бабушка часто велит мне записывать приход и расход. Я знаю, сколько засевается ржи, овса, когда что поспевает, куда и когда сплавляют хлеб, знаю, сколько лесу надо мужику, чтоб избу построить... - Она смелее поглядела на него. - Я бы могла и за полевыми работами смотреть, да бабушка не пускает. Что же еще? - прибавила она, глядя на него во все глаза и думая, выросла ли она хоть немного в его глазах?

- Да, это все, конечно, хорошо, и со временем из тебя может выйти такая же бабушка. Разве ты хотела бы быть такою?

- Ах, дай Бог: да где мне!

- А другой тебе не хочется быть?

- Зачем? Ведь если б я была другою, я бы здесь была не на месте...

- Так, умно сказано, Марфинька: да зачем же здесь? Ты слыхала про Москву, про Петербург, про Париж, Лондон. Разве тебе не хотелось бы побывать везде?

- Зачем мне?

- Как зачем? Ты читаешь книги, там говорится, как живут другие женщины: вон хоть бы эта Елена, у мисс Эджеворт. Разве тебя не тянет, не хочется тебе испытать этой другой жизни?

Она медленно и задумчиво качала головой.

- Нет, - сказала она, - чего не знаешь, таки и не хочется. Вон Верочка, той все скучно, она часто грустит, сидит как каменная, все ей будто чужое здесь! Ей бы надо куда-нибудь уехать, она не здешняя. А я - ах, как мне здесь хорошо: в поле, с цветами, с птицами, как дышится легко! Как весело, когда съедутся знакомые!.. Нет, нет, я здешняя, я вся вот из этого песочку, из этой травки! Не хочу никуда. Что бы я одна делала там в Петербурге, за границей? Я бы умерла с тоски...

- Ты бы не одна была.

- С кем же? Бабушка никогда не выедет из деревни.

- Зачем тебе бабушка? Со мной... с мужем. Поехала бы со мной?

Она покачала отрицательно головой.

- Отчего?

- Я боялась бы, что вам скучно со мной...

- Ты привыкла бы ко мне.

- Нет, не привыкла бы... Вот другая неделя, как вы здесь... а я боюсь вас.

- Чего же? Кажется, я такой простой: сижу, гуляю, рисую с тобой...

- Нет, вы не простой. Иногда у вас что-то такое в глазах... Нет, я не привыкну к вам...

- Но ведь это скучно: век свой с бабушкой и ни шагу без нее...

- Да я сама бы ничего не выдумала: что бы я стала делать без нее?

Она беспокойно глядела по сторонам и опять встревожилась тем, что нечего ей больше сказать в ответ.

"Ах, Боже мой! Он сочтет меня дурочкой... Что бы сказать мне ему такое... самое умное? Господи, помоги!" - молилась она про себя.

Но ничего "умного" не приходило ей в голову, и она в тоске тиранила свои пальцы.

- Не мучаешься ты ничем внутренно? Нет ничего у тебя на душе?.. - приставал он.

Она глубоко вздохнула.

"Бабушка велела, чтоб ужин был хороший - вот что у меня на душе: как я ему скажу это!.." - подумала она.

- Как не быть? Я взрослая, не девочка! - с печальной важностью сказала она, помолчав.

- А! Грешки есть: ну, слава Богу! А я уже было отчаивался в тебе! Говори же, говори, что?

Он подвинулся к ней, взял ее за руки.

- Что! - повторила она задумчиво, не отнимая руки. - А совесть?

- Совесть! О-го! Это большими грехами пахнет!

Он засмеялся было, а потом вдруг подумал, не кроется ли под этой наивностью какой-нибудь крупный грешок, не притворная ли она смиренница?

- Что же может быть у тебя на совести? Доверься мне и разберем вместе. Не пригожусь ли я тебе на какую-нибудь услугу?

- То, что я думаю, у всякого есть...

- Например?

- Послушайте-ка проповеди отца Василья о том, как надо жить, что надо делать! А как мы живем, делаем ли хоть половину того, что он велит? - внушительно говорила она. - Хоть бы один день прожить так... и то не удается! Отречься от себя, быть всем слугой, отдавать все бедным, любить всех больше себя, даже тех, кто нас обижает, не сердиться, трудиться, не думать слишком о нарядах и о пустяках, не болтать... ужас, ужас! Всего не вспомнишь! Я как стану думать, так и растеряюсь: страшно станет. Не достанет всей жизни, чтоб делать это! Вон бабушка: есть ли умнее и добрее ее на свете! А и она... грешит... - шепотом произнесла Марфинька: - сердится напрасно, терпеть не может Анну Петровну Токееву; даже не похристосовалась с ней! Полину Карповну не любит. На людей часто сердится; не все прощает им; баб притворщицами считает, когда они жалуются на нужду... Деньги очень бережет... - еще тише шепнула Марфинька. - А когда ошибется в чем-нибудь, никогда не сознается: гордая бабушка! Она лучше всех здесь: какие же мы с Верочкой! И какой надо быть, чтоб...

- Такой, как ты есть, - сказал Райский.

- Нет... - Она задумчиво покачала головой. - Я многого не понимаю и оттого не знаю, как мне иногда надо поступить. Вон Верочка знает, и если не делает, так не хочет, а я не умею.

- И ты часто мучаешься этим?

- Нет: иногда, как заговорят об этом, бабушка побранит... Заплачу, и пройдет, и опять делаюсь весела, и все, что говорит отец Василий - будто не мое дело! Вот что худо!

- И больше нет у тебя заботы, счастливое дитя?

- Как будто этого мало! Разве вы никогда не думаете об этом? - с удивлением спросила она.

- Нет, душенька, ведь я не слыхал отца Василья.

- Как же вы живете: ведь есть и у вас что-нибудь на душе?

- Вот теперь ты!

- Я! Обо мне бабушка заботится, пока жива...

- А как она умрет?

- Бабушка? Боже сохрани! - торопливо прибавила она, крестясь.

- Должно же это случиться...

- Бог с вами: что за мысли, что за разговор у вас такой!

Она старалась не слушать его.

- Неужели ты думаешь, что она вечно будет жить?..

- Перестаньте, ради Бога: я и слушать не хочу!

- Ну, а если?

- Тогда и мы с Верочкой умрем, потому что без бабушки...

Она тяжело вздохнула.

- От этого и надо думать, что птичек, цветов и всей этой мелочи не станет, чтоб прожить ею целую жизнь. Нужны другие интересы, другие связи, симпатии.

- Что же мне делать? - почти в отчаянии сказала она.

- Надо любить кого-нибудь, мужчину... - помолчав, говорил он, наклоняя ее лоб к своим губам.

- Выйти замуж? Да, вы мне говорили, и бабушка часто намекает на то же. но...

- Но... что же?

- Где его взять? - стыдливо сказала она.

- Разве тебе не нравится никто? Не заметила ты между молодыми людьми...

- Уж хороши здесь молодые люди! Вон у Бочкова три сына: все собирают мужчин к себе по вечерам, таких же как сами, пьют да в карты играют. А наутро глаза у всех красные. У Чеченина сын приехал в отпуск и с самого начала объявил, что ему надо приданое во сто тысяч, а сам хуже Мотьки: маленький, кривоногий и все курит! Нет, нет... Вот Николай Андреич - хорошенький, веселый и добрый, да...

- Да что?

- Молод: ему всего двадцать три года!

- Кто это такой?

- Викентьев; их усадьба за Волгой, недалеко отсюда. Колчино - их деревня, тут только сто душ. У них в Казани еще триста душ. Маменька его звала нас с Верочкой гостить, да бабушка одних не пускает. Мы однажды только на один день ездили... А Николай Андреич один сын у нее - больше детей нет. Он учился в Казани, в университете, служит здесь у губернатора, по особым поручениям.

Она проговорила это живо, с веселым лицом и скороговоркой.

- А! Так вот кто тебе нравится: Викентьев! - говорил он и, прижав ее руку к левому своему боку, сидел не шевелясь, любовался, как беспечно Марфинька принимала и возвращала ласки, почти не замечала их и ничего, кажется, не чувствовала.

"Может быть, одна искра, - думал он, - одно жаркое пожатие руки вдруг пробудят ее от детского сна, откроют ей глаза и она внезапно вступит в другую пору жизни..."

А она щебетала беспечно, как птичка.

- Что вы: Викентьев! - сказала она задумчиво, как будто справляясь сама с собой, нравится ли он ей.

- Теперь темно, а то верно ты покраснела! - поддразнивал ее Райский, глядя ей в лицо и пожимая руку.

- Вовсе нет! Отчего мне краснеть? Вот его две недели не видать совсем, мне и нужды нет...

- Скажи, он нравится тебе?

Она молчала.

- Что, угадал?

- Что вы! Я только говорю, что он лучше всех здесь; это все скажут.. Губернатор его очень любит и никогда не посылает на следствия: "Что, говорит, ему грязниться там, разбирать убийства да воровства - нравственность испортится! Пусть, говорит, побудет при мне!" Он теперь при нем, и когда не у нас, там обедает, танцует, играет...

- Одним словом, служит! - сказал Райский.

- У него уж крестик есть! Маленький такой! - с удовольствием прибавила Марфинька.

- Бывает он здесь?

- Очень часто; вот что-то теперь пропал. Не уехал ли в Колчино, к maman? Надо его побранить, что, не сказавшись, уехал. Бабушка выговор ему сделает: он боится ее... А когда он здесь - не посидит смирно: бегает, поет. Ах, какой он шалун! И как много кушает! Недавно большую, пребольшую сковороду грибов съел! Сколько булочек скушает за чаем! Что ни дай, все скушает. Бабушка очень любит его за это. Я тоже его...

- Любишь? - живо спросил Райский, наклоняясь и глядя ей в глаза.

- Нет, нет! - Она закачала головой. - Нет, не люблю, а только он... славный! Лучше всех здесь: держит себя хорошо, не ходит по трактирам, не играет на бильярде, вина никакого не пьет.

- Славный! - повторил Райский, приглаживая ей волосы на висках. - И ты славная! Как жаль, что я стар, Марфинька: как бы я любил тебя! - тихо прибавил он, притянув ее немного к себе.

- Что вы за стары: нет еще! - снисходительно заметила она, поддаваясь его ласке. - Вот только у вас в бороде есть немного белых волос, а то ведь вы иногда бываете прехорошенький... когда смеетесь или что-нибудь живо рассказываете. А вот когда нахмуритесь или смотрите как-то особенно... тогда вам точно восемьдесят лет...

- В самом деле, я тебе не кажусь страшен и стар?

- Вовсе нет.

- И тебе приятно... поцеловать меня?

- Очень.

- Ну, поцелуй.

Она привстала немного, оперлась коленкой на его ногу и звучно поцеловала его и хотела сесть, но он удержал ее.

Она попробовала освободиться, ей было неловко так стоять, наконец села, раскрасневшись от усилия, и стала поправлять сдвинувшуюся с места косу.

Он, напротив, был бледен, сидел, закинув голову назад, опираясь затылком о дерево, с закрытыми глазами, и почти бессознательно держал ее крепко за руку.

Она хотела привстать, чтоб половчее сесть, но он держал крепко, так что она должна была опираться рукой ему на плечо.

- Пустите, вам тяжело, - сказала она: - я ведь толстая - вот какая рука - троньте!

- Нет, не тяжело... - тихо отвечал он, наклоняя опять ее голову к своему лицу и оставаясь так неподвижно.

- Тебе хорошо так?

- Хорошо, только жарко, у меня щеки и уши горят, посмотрите: я думаю, красные! У меня много крови: дотроньтесь пальцем до руки, сейчас белое пятно выступит и пропадет.

Он молчал и все сидел с закрытыми глазами. А она продолжала говорить обо всем, что приходило в голову, глядела по сторонам, чертила носком ботинки по песку.

- Обрейте бороду! - сказала она. - Вы будете еще лучше. Кто это выдумал такую нелепую моду - бороды носить? У мужиков переняли! Ужели в Петербурге все с бородами ходят?

Он машинально кивнул головой.

- Вы обреетесь, да? А то Нил Андреич увидит - рассердится. Он терпеть не может бороды: говорит, что только революционеры носят ее.

- Все сделаю, что хочешь, - нежно сказал он. - Зачем только ты любишь Викентьева?

- Опять! Вот вы какие: сами затеяли разговор, а теперь выдумали, что люблю. Уж и люблю! Он и мечтать не смеет! Любить - как это можно? Что еще бабушка скажет? - прибавила она, рассеянно играя бородой Райского и не подозревая, что пальцы ее, как змеи, ползали по его нервам, поднимали в нем тревогу, зажигали огонь в крови, туманили рассудок. Он пьянел с каждым движением пальцев.

- Люби меня, Марфинька: друг мой, сестра!.. - бредил он, сжимая крепко ее талию.

- Ох, больно, братец, пустите, ей-Богу, задохнусь! - говорила она, невольно падая ему на грудь.

Он опять прижал ее щеку к своей и опять шептал:

- Хорошо тебе?

- Неловко ногам.

Он отпустил ее, она поправила ноги и села подле него.

- Зачем ты любишь цветы, котят, птиц?

- Кого же мне любить?

- Меня, меня!

- Ведь я люблю.

- Не так, иначе! - говорил он, положив ей руки на плечи.

- Вон одна звездочка, вон другая, вон третья: как много! - говорила Марфинька, глядя на небо. - Ужели это правда, что там, на звездах, тоже живут люди? Может быть, не такие, как мы... Ах, молния! Нет, это зарница играет за Волгой; я боюсь грозы... Верочка отворит окно и сядет смотреть грозу, а я всегда спрячусь в постель, задерну занавески, и если молния очень блестит, то положу большую подушку на голову, а уши заткну и ничего не вижу, не слышу... Вон звездочка покатилась! Скоро ужинать! - прибавила потом, помолчав. - Если б вас не было, мы б рано ужинали, а в одиннадцать часов спать; когда гостей нет, мы рано ложимся.

Он молчал, положил щеку ей на плечо.

- Вы спите? - спросила она.

Он отрицательно покачал головой.

- Ну, дремлете; вон у вас и глаза закрыты. Я тоже, как лягу, сейчас засну, даже иногда не успею чулок снять, так и повалюсь. Верочка долго не спит: бабушка бранит ее, называет полунощницей. А в Петербурге рано ложатся?

Он молчал.

- Братец!

Он все молчал.

- Что вы молчите?

Он пошевелился было и опять онемел, мечтая о возможности постоянного счастья, держа это счастье в руках и не желая выпустить.

Она зевнула до слез.

- Как тепло! - сказала она. - Я прошусь иногда у бабушки спать в беседку - не пускает. Даже и в комнате велит окошко запирать.

Он ни слова.

"Все молчит, как привыкнешь к нему?" - подумала она и беспечно опять склонилась головой к его голове, рассеянно пробегая усталым взглядом по небу, по сверкавшим сквозь ветви звездам, глядела на темную массу леса, слушала шум листьев и задумалась, наблюдая, от нечего делать, как под рукой у нее бьется в левом боку у Райского.

"Как странно! - думала она. - Отчего это у него так бьется? А у меня? - и приложила руку к своему боку. - Нет, не бьется!"

Потом хотела привстать, но почувствовала, что он держит ее крепко. Ей стало неловко.

- Пустите, братец! - шепотом, будто стыдливо, сказала она. - Пора домой!

Ему все жаль было выпустить ее, как будто он расставался с ней навсегда.

- Больно, пустите... - говорила Марфинька, с возрастающей тоской, напрасно порываясь прочь, - ах, как неловко!

Наконец она наклонилась и вынырнула из-под рук.

Он тяжело вздохнул.

- Что с вами? - раздался ее детский, покойный голос над ним.

Он поглядел на нее, вокруг себя и опять вздохнул, как будто просыпаясь.

- Что с вами? - повторила она. - Какие вы странные!

Он вдруг отрезвился, взглянул с удивлением на Марфиньку, что она тут, осмотрелся кругом и быстро встал со скамейки. У него вырвался отчаянный: - Ах!

Она положила было руку ему на плечо, другой рукой поправила ему всклокочившиеся волосы и хотела опять сесть рядом.

- Нет, пойдем отсюда, Марфинька! - в волнении сказал он, устраняя ее.

- Какие вы странные: на себя не похожи! Не боли г ли голова?

Она дотронулась рукой до его лба.

- Не подходи близко, не ласкай меня! Милая сестра! - сказал он, целуя у нее руку.

- Как же не ласкать, когда вы сами так ласковы! Вы такой добрый, так любите нас. Дом, садик подарили, а я что за статуя такая!..

- И будь статуей! Не отвечай никогда на мои ласки, как сегодня...

- Отчего?

- Так; у меня иногда бывают припадки... тогда уйди от меня.

- Не дать ли вам чего-нибудь выпить? У бабушки гофманские капли есть. Я бы сбегала: хотите?

- Нет, не надо. Но ради Бога, если я когда-нибудь буду слишком ласков или другой также, этот Викентьев, например...

- Смел бы он! - с удивлением сказала Марфинька. - Когда мы в горелки играем, так он не смеет взять меня, за руку, а ловит всегда за рукав! Что выдумали: Викентьев! Позволила бы я ему!

- Ни ему, ни мне, никому на свете... помни, Марфинька, это: люби, кто понравится, но прячь это глубоко в душе своей, не давай воли ни себе, ни ему, пока... позволит бабушка и отец Василий. Помни проповедь его...

Она молча слушала и задумчиво шла подле него, удивляясь его припадку, вспоминая, что он перед тем за час говорил другое, и не знала, что подумать.

- Вот видите, а вы говорили... что... - начала она.

- Я ошибся: не про тебя то, что говорил я. Да, Марфинька, ты права: грех хотеть того, чего не дано, желать жить, как живут эти барыни, о которых в книгах пишут. Боже тебя сохрани меняться, быть другою! Люби цветы, птиц, занимайся хозяйством, ищи веселого окончания и в книжках, и в своей жизни...

- Это не глупо... любить птиц, вы не смеетесь, вы это правду говорите? - робко спрашивала она.

- Нет, нет, ты перл, ангел чистоты... ты светла, чиста, прозрачна...

- Прозрачна? - смеялась она. - Насквозь видно?

- Ты... ты...

Он в припадке восторга не знал, как назвать ее.

- Ты вся - солнечный луч! - сказал он. - И пусть будет проклят, кто захочет бросить нечистое зерно в твою душу. Прощай! Никогда не подходи близко ко мне, а если я подойду - уйди!

Он подошел к обрыву.

- Куда же вы? Пойдемте ужинать! Скоро и спать...

- Я не хочу ни ужинать, ни спать.

- Опять вы от ужина уходите; смотрите, бабушка...

Она не кончила фразы, как Райский бросился с обрыва и исчез в кустах.

"Боже мой! - думал он, внутренне содрогаясь. - Полчаса назад я был честен, чист, горд; полчаса позже этот святой ребенок превратился бы в жалкое создание, а "честный и гордый" человек в величайшего негодяя! Гордый дух уступил бы всемогущей плоти; кровь и нервы посмеялись бы над философией, нравственностью, развитием! Однако дух устоял, кровь и нервы не одолели: честь, честность спасены..."

"Чем? - спросил он себя, останавливаясь над рытвиной. - Прежде всего... силой моей воли, сознанием безобразия... - начал было он говорить, выпрямляясь, - нет, нет, - должен был сейчас же сознаться: - это пришло после всего, а прежде чем? Ангел-хранитель невидимо ограждал? Бабушкина судьба берегла ее? Или... что?" Что бы ни было, а он этому загадочному "или" обязан тем, что остался честным человеком. Таилось ли это "или" в ее святом, стыдливом неведении, в послушании проповеди отца Василья, или, наконец, в лимфатическом темпераменте - все же оно было в ней, а не в нем...

- О, как скверно! Как скверно! - твердил он, перескочив рытвину и продираясь между кустов на приволжский песок.

Марфинька долго смотрела вслед ему, потом тихо, задумчиво пошла домой, срывая машинально листья с кустов и трогая по временам себя за щеки и уши.

- Как разгорелись, я думаю, красные! - шептала она. - Отчего он не велел подходить близко, ведь он не чужой? А сам так ласков... вон как горят щеки!

Она прикладывала руку то к одной, то к другой щеке.

Бабушка начала ворчать, что Райский ушел от ужина. Молча, втроем, с Титом Никонычем, отужинали и разошлись.

Марфинька, обыкновенно все рассказывавшая бабушке, колебалась, рассказать ли ей, или нет о том, что брат навсегда отказался от ее ласк, и кончила тем, что ушла спать, не рассказавши. Собиралась не раз, да не знала, с чего начать. Не сказала также ничего и о припадке "братца", легла пораньше, но не могла заснуть скоро: щеки и уши все горели.

Наконец, пролежав напрасно, без сна, с час в постели, она встала, вытерла лицо огуречным рассолом, что делала обыкновенно от загара, потом перекрестилась и заснула.

XIV

Райский нижним берегом выбрался на гору и дошел до домика Козлова. Завидя свет в окне, он пошел было к калитке, как вдруг заметил, что кто-то перелезает через забор, с переулка в садик.

Райский подождал в тени забора, пока тот перескочил совсем. Он колебался, на что ему решиться, потому что не знал, вор ли это, или обожатель Ульяны Андреевны, какой-нибудь m-r Шарль, - и потому боялся поднять тревогу.

Подумав, он однако счел нужным следить за незнакомцем; для этого последовал его примеру и также тихо перелез через забор.

Тот прокрадывался к окнам, Райский шел за ним и остановился в нескольких шагах. Незнакомец приподнялся до окна Леонтья и вдруг забарабанил, что есть мочи, в стекло.

"Это не вор... это должно быть - Марк!" - подумал Райский и не ошибся.

- Философ! Отворяй! Слышишь ли ты, Платон? - говорил голос. - Отворяй же скорей!

- Обойди с крыльца! - глухо из-за стекла отозвался голос Козлова.

- Куда еще пойду я на крыльцо, собак будить? Отворяй!

- Ну, постой; экой какой! - говорил Леонтий, отворяя окно.

Марк влез в комнату.

- Это кто еще за тобой лезет? Кого ты привел? - с испугом спросил Козлов, пятясь от окна.

- Никого я не привел - что тебе чудится... Ах, в самом деле лезет кто-то...

Райский в это время вскочил в комнату.

- Борис, и ты? - сказал с изумлением Леонтий. - Как вы это вместе сошлись?

Марк мельком взглянул на Райского и обратился к Леонтью.

- Дай мне скорее другие панталоны, да нет ли вина? - сказал он.

- Что это, откуда ты? - с изумлением говорил Леонтий, теперь только заметивший, что Марк почти по пояс был выпачкан в грязи, сапоги и панталоны промокли насквозь.

- Ну, давай скорей, нечего разговаривать! - нетерпеливо отозвался Марк.

- Вина нет; у нас Шарль обедал, мы все выпили, водка, я думаю, есть...

- Ну, где твое платье лежит?

- Жена спит, а я не знаю где; надо у Авдотьи спросить...

- Урод! Пусти, я сам найду.

Он взял свечу и скрылся в другую комнату.

- Вот - видишь какой! - сказал Леонтий Райскому.

Через десять минут Марк пришел с панталонами в руках.

- Где это ты вымочился так? - спросил Леонтий.

- Через Волгу переезжал в рыбачьей лодке, да у острова дурачина рыбак сослепа в тину попал: надо было выскочить и стащить лодку.

Он, не обращая на Райского внимания, переменил панталоны и сел в большом кресле, с ногами, так что коленки пришлись вровень с лицом. Он положил на них бороду.

Райский молча рассматривал его. Марк был лет двадцати семи, сложенный крепко, точно из металла, и пропорционально. Он был не блондин, а бледный лицом, и волосы, бледно-русые, закинутые густой гривой на уши и на затылок, открывали большой выпуклый лоб. Усы и борода жидкие, светлее волос на голове.

Открытое, как будто дерзкое лицо далеко выходило вперед. Черты лица не совсем правильные, довольно крупные, лицо скорее, худощавое, нежели полное. Улыбка, мелькавшая по временам на лице, выражала не то досаду, не то насмешку, но не удовольствие.

Руки у него длинные, кисти рук большие, правильные и цепкие. Взгляд серых глаз был или смелый, вызывающий, или по большей части холодный, и ко всему небрежный.

Сжавшись в комок, он сидел неподвижен: ноги, руки не шевелились, точно замерли, глаза смотрели на все покойно или холодно.

Но под этой неподвижностью таилась зоркость, чуткость и тревожность, какая заметна иногда в лежащей, по-видимому, покойно и беззаботно, собаке. Лапы сложены вместе, на лапах покоится спящая морда, хребет согнулся в тяжелое, ленивое кольцо; спит совсем, только одно веко все дрожит, и из-за него чуть-чуть сквозит черный глаз. А пошевелись кто-нибудь около, дунь ветерок, хлопни дверь, покажись чужое лицо - эти беспечно разбросанные члены мгновенно сжимаются, вся фигура полна огня, бодрости, лает, скачет...

Посидев немного с зажмуренными глазами, он вдруг открыл их и обратился к Райскому.

- Вы верно привезли хороших сигар из Петербурга: дайте мне одну, - сказал он без церемонии.

Райский подал ему сигарочницу.

- Леонтий! Ты нас и не представил друг другу! - упрекнул его Райский.

- Да чего представлять: вы оба пришли одной дорогой и оба знаете, кто вы! - отвечал тот.

- Как это ты обмолвился умным словом, а еще ученый! - сказал Марк.

- Это тот самый... Марк... что... Я писал тебе, помнишь... - начал было Козлов.

- Постой! Я сам представлюсь! - сказал Марк, вскочил с кресел и, став в церемонную позу, расшаркался перед Райским. - Честь имею рекомендоваться: Марк Волохов, пятнадцатого класса, состоящий под надзором полиции чиновник, невольный здешнего города гражданин!

Потом откусил кончик сигары, закурил ее и опять свернулся в комок на креслах.

- Что же вы здесь делаете? - спросил Райский.

- Да то же, я думаю, что и вы...

- Разве вы... любите искусство: артист, может быть?

- А вы... артист?

- Как же! - вмешался Леонтий. - Я тебе говорил: живописец, музыкант... Теперь роман пишет; смотри, брат, как раз тебя туда упечет. Что ты: уж далеко? - обратился он к Райскому.

Райский сделал ему знак рукой молчать.

- Да, я артист, - отвечал Марк на вопрос Райского. - Только в другом роде. Я такой артист, что купцы называют "художник". Бабушка ваша, я думаю, вам говорила о моих произведениях!

- Она слышать о вас не может.

- Ну, вот видите! А я у ней пока всего сотню какую-нибудь яблок сорвал через забор!

- Яблоки мои; я вам позволяю, сколько хотите...

- Благодарю, не надо; привык уж все в жизни без позволения делать, так и яблоки буду брать без спросу: слаще так!

- Я очень хотел видеть вас: мне так много со всех сторон наговорили... - сказал Райский.

- Что же вам наговорили?

- Мало хорошего...

- Вероятно, вам сказали, что я разбойник, изверг, ужас здешних мест!

- Почти...

- Что же вас так позывало видеть меня после этих отзывов? Вам надо тоже пристать к общему хору: я у вас книги рвал. Вот он, я думаю, сказывал...

- Да, да, вот он налицо; я рад, что он сам заговорил! - вмешался Леонтий. - Так бы и надо было сначала отрекомендовать тебя...

- Делайте с книгами, что хотите, я позволяю, - сказал Райский.

- Опять! Кто просит вашего позволения? Теперь не стану брать и рвать; можешь, Леонтий, спать покойно.

- А ведь в сущности предобрый, - заметил Леонтий про Марка, - когда прихворнешь, ходит как нянька, за лекарством бегает в аптеку... И чего не знает? Все! Только ничего не делает, да вот покою никому не дает: шалунище непроходимый...

- Полно врать, Козлов! - перебил Марк.

- Впрочем, не все бранят вас, - вмешался Райский, - Ватутин отзывается или, по крайней мере, старается отзываться хорошо.

- Неужели! Этот сахарный маркиз! Кажется, я ему оставил кое-какие сувениры: ночью будил не раз, окна отворял у него в спальне. Он все, видите, нездоров, а как приехал сюда, лет сорок назад, никто не помнит, чтоб он был болен. Деньги, что занял у него, не отдам никогда. Что же ему еще? А хвалит!

- Так вот вы какой артист! - весело заметил Райский.

- А вы какой? Расскажите теперь! - просил Марк.

- Я... так себе, художник - плохой, конечно; люблю красоту и поклоняюсь ей; люблю искусство, рисую, играю... Вот хочу писать - большую вещь, роман...

- Да, да, вижу; такой же художник, как все у нас...

- Все?

- Ведь у нас все артисты: одни лепят, рисуют, бренчат, сочиняют - как вы и подобные вам. Другие ездят в палаты, в правления - по утрам, третьи сидят у своих лавок и играют в шашки, четвертые живут по поместьям и проделывают другие штуки - везде искусство!

- У вас нет охоты пристать к которому-нибудь разряду? - улыбаясь, спросил Райский.

- Пробовал, да не умею. А вы зачем сюда приехали? - спросил он в свою очередь.

- Сам не знаю, - сказал Райский, - мне все равно, куда ни ехать... Подвернулось письмо бабушки, она звала сюда, я и приехал.

Марк погрузился в себя и не занимался больше Райским, а Райский, напротив, вглядывался в него, изучал выражение лица, следил за движениями, стараясь помочь фантазии, которая, по обыкновению, рисовала портрет за портретом с этой новой личности.

"Слава Богу! - думал он, - кажется, не я один такой праздный, не определившийся, ни на чем не остановившийся человек. Вот что-то похожее: бродит, не примиряется с судьбой, ничего не делает (я хоть рисую и хочу писать роман), по лицу видно, что ничем и никем не доволен... Что же он такое? Такая же жертва разлада, как я? Вечно в борьбе, между двух огней? С одной стороны, фантазия обольщает, возводит все в идеал: людей, природу, всю жизнь, все явления, а с другой - холодный анализ разрушает все - и не дает забываться, жить: оттуда вечное недовольство, холод... То ли и он, или другое что-нибудь?.."

Он вглядывался в дремлющего Марка, у Леонтья тоже слипались глаза.

- Пора домой, - сказал Райский. - Прощай, Леонтий!

- Куда же я его дену? - спросил Козлов, указывая на Марка.

- Оставь его тут.

"Да, оставь козла в огороде! А книги-то? Если б можно было передвинуть его с креслом сюда, в темненькую комнату, да запереть!" - мечтал Козлов, но тотчас же отказался от этой мечты.

- С ним после и не разделаешься! - сказал он. - Да еще, пожалуй, проснется ночью, кровлю с дома снесет!

Марк вдруг засмеялся, услыхав последние слова, и быстро вскочил на ноги.

- И я с вами пойду, - сказал он Райскому и, надевши фуражку, в одно мгновенье выскочил из окна, но прежде задул свечку у Леонтья, сказав: - тебе спать пора: не сиди по ночам. Смотри, у тебя опять рожа желтая и глаза ввалились!

Райский последовал, хотя не так проворно, его примеру, и оба тем же путем, через садик, и перелезши опять через забор, вышли на улицу.

- Послушайте, - сказал Марк, - мне есть хочется: у Леонтья ничего нет. Не поможете ли вы мне осадить какой-нибудь трактир?

- Пожалуй, но это можно сделать и без осады...

- Нет, теперь поздно, так не дадут - особенно когда узнают, что я тут: надо взять с бою. Закричим: "пожар!", тогда отворят, а мы и войдем.

- Потом выгонят.

- Нет, уж это напрасно: не впустить меня еще можно, а когда я войду, так уже не выгонишь!

- Осадить! Ночной шум - как это можно? - сказал Райский.

- А! Испугались полиции: что сделает губернатор, что скажет Нил Андреич, как примет это общество, дамы? - смеялся Марк. - Ну, прощайте, я есть хочу и один сделаю приступ...

- Постойте, у меня другая мысль, забавнее этой. Моя бабушка, я говорил вам, не может слышать вашего имени и еще недавно спорила, что ни за что и никогда не накормит вас...

- Ну, так что же?

- Пойдемте ужинать к ней да кстати уж и ночуйте у меня. Я не знаю, что она сделает и скажет, знаю только, что будет смешно.

- Идея недурна, пойдемте. Да только уверены ли вы. что мы достанем у ней ужин? Я очень голоден.

- Достанем ли ужин у Татьяны Марковны? Наверное можно накормить роту солдат.

Они молча шли дорогой. Марк курил сигару и шел. уткнувши нос в бороду, глядя под ноги и поплевывая.

Они пришли в Малиновку и продолжали молча идти мимо забора, почти ощупью в темноте прошли ворота и подошли к плетню, чтоб перелезть через него в огород.

- Вон там подальше лучше бы: от фруктового сада или с обрыва, - сказал Марк. - Там деревья, не видать, а здесь, пожалуй, собак встревожишь, да далеко обходить! Я все там хожу...

- Вы ходите... сюда, в сад? Зачем?

- А за яблоками! Я вон их там в прошлом году рвал, с поля, близ старого дома. И в нынешнем августе надеюсь, если... вы позволите...

- С удовольствием, лишь бы не поймала Татьяна Марковна!

- Нет, не поймает. А вот не поймаем ли мы кого-нибудь? Смотрите, кто-то перескочил через плетень, по-нашему! Э, э, постой, не спрячешься. Кто тут? Стой! Райский, спешите сюда, на помощь!

Он бросился вперед шагов на десять и схватил кого-то.

- Что за кошачьи глаза у вас: я ничего не вижу! - говорил Райский и поспешил на голос.

Марк уже держал кого-то; этот кто-то барахтался у него в руках, наконец упал наземь, прижавшись к плетню.

- Ловите, держите там; кто-то еще через плетень пробирается в огород! - кричал опять Марк.

Райский увидел еще фигуру, которая уже влезла на плетень и вытянула ноги, чтоб соскочить в огород. Он крепко схватил ее за руку.

- Кто тут? Кто ты? Зачем? Говори! - спрашивал он.

- Барин! Пустите, не губите меня! - жалобно шептал женский голос.

- Это ты, Марина! - сказал Райский, узнав ее по голосу. - Зачем ты здесь?

- Тише, барин, не зовите меня по имени: Савелий узнает, больно прибьет!

- Ну, ступай, иди же скорей... Нет, постой! Кстати попалась: не можешь ли ты принести ко мне в комнату поужинать что-нибудь?

- Все могу, барин, только не губите, Христа ради!

- Не бойся, не погублю! Есть ли что-нибудь на кухне?

- Все есть, как не быть! целый ужин! Без вас не хотели кушать, мало кушали. Заливные стерляди есть, индейка, я все убрала на ледник...

- Ну, неси. А вино есть ли?

- Осталась бутылка в буфете, и наливка у Марфы Васильевны в комнате...

- Как же достать: разбудишь ее?

- Нет, Марфа Васильевна не проснется: люта спать! Пустите, барин - муж услышит...

- Ну, беги же, "Земфира", да не попадись ему, смотри!

- Нет, теперь ничего не возьмет, если и встретит: скажу на вас, что вы велели...

Она засмеялась своей широкой улыбкой во весь рот, глаза блеснули, как у кошки, и она, далеко вскинув ноги, перескочила через плетень, юбка задела за сучок. Она рванула ее, засмеялась опять и, нагнувшись, по-кошачьи, промчалась между двумя рядами капусты.

А Марк в это время все допытывался, кто прячется под плетнем. Он вытащил оттуда незнакомца, поставил на ноги и всматривался в него, тот прятался и не давался узнавать себя.

- Савелий Ильич! - заискивающим голосом говорил он. - Я ничего такого... вы не деритесь: я сам сдачи сдам...

- Что-то лицо твое мне знакомо! - сказал Марк. - Какая темнота!

- Ах, - это не Савелий Ильич, ну, слава-те Господи! - радостно сказал, отряхиваясь, незнакомый. - Я, сударь, садовник! Вон оттуда...

Он показал на сад вдали.

- Что ты тут делаешь?

- Да... пришел послушать, как соборный колокол ударит... а не то чтоб пустым делом заниматься... У нас часы остановились...

- Ну тебя к черту! - сказал Марк, оттолкнув его.

Тот перескочил через канаву и пропал в темноте.

Райский между тем воротился к главным воротам: он старался отворить калитку, но не хотел стучаться, чтоб не разбудить бабушку.

Он услышал чьи-то шаги по двору.

- Марина, Марина! - звал он вполголоса, думая, что она несет ему ужин. - Отвори!

С той стороны отодвинули задвижку; Райский толкнул калитку ногой, и она отворилась. Перед ним стоял Савелий, он бросился на Райского и схватил его за грудь...

- А, постой, голубчик, я поквитаюсь с тобой - вместо Марины! - злобно говорил он. - Смотри, пожалуй, в калитку лезет, а я там, как пень, караулю у плетня!..

Он припер спиной калитку, чтоб посетитель не ушел.

- Это я, Савелий! - сказал Райский. - Пусти.

- Кто это? Никак барин! - в недоумении произнес Савелий и остановился, как вкопанный.

- Как же вы изволили звать Марину! - медленно произнес он, помолчав. - Нешто вы ее видели?

- Да, я еще с вечера просил ее оставить мне ужинать, - солгал он в пользу преступной жены, - и отпереть калитку. Она уж слышала, что я пришел... Пропусти гостя за мной, запри калитку и ступай спать.

- Слушаю-с! - медленно сказал он. Потом долго стоял на месте, глядя вслед Райскому и Марку: - Вот что! - расстановисто произнес он и тихо пошел домой.

На дороге он встретил Марину.

- Что тебе, леший, не спится? - сказала она и, согнув одно бедро, скользнула проворно мимо него. - Бродит по ночам! Ты бы хоть лошадям гривы заплетал, благо нет домового! Срамит меня только перед господами!.. - ворчала она, несясь, как сильф, мимо него, с тарелками, блюдами, салфетками и хлебами в обеих руках, выше головы, но так, что ни одна тарелка не звенела, ни ложка, ни стакан не шевелились у ней.

Савелий, не глядя на нее, в ответ на ее воззвание, молча погрозил ей вожжой.

XV

Марк в самом деле был голоден: в пять, шесть приемов ножом и вилкой стерлядей как не бывало; но и Райский не отставал от него. Марина пришла убирать и унесла остов индейки.

- Хорошо бы чего-нибудь сладкого! - сказал Борис Павлович.

- Пирожного не осталось, - отвечала Марина, - есть варенье, да ключи от подвала у Василисы.

- Что за пирожное! - отозвался Марк. - Нельзя ли сделать жжёнку? Есть ли ром?

Райский вопросительно взглянул на Марину.

- Должно быть, есть: барышня на "пудень" выдавали повару на завтра: я посмотрю в буфете...

- А сахар есть?

- У барышни в комнате, я достану, - сказала Марина и исчезла.

- И лимон! - крикнул ей вслед Марк.

Марина принесла бутылку рому, лимон, сахар, в жжёнка запылала. Свечи потушили, и синее пламя зловещим блеском озарило комнату. Марк изредка мешал ложкой ром; растопленный на двух вилках сахар, шипя, капал в чашку. Марк время от времени пробовал, готова ли жжёнка, и опять мешал ложкой.

- Итак... - сказал, помолчав, Райский и остановился.

- Итак?.. - повторил Марк вопросительно.

- Давно ли вы здесь в городе?

- Года два...

- Верно скучаете.

- Я стараюсь развлекаться...

- Извините... я...

- Пожалуйста, без извинений! Спрашивайте напрямик. В чем вы извиняетесь?

- В том, что не верю вам...

- В чем?

- В этих развлечениях... в этой роли, которую вы... или виноват...

- Опять "виноват"?

- Которую вам приписывают.

- У меня нет никакой роли: вот мне и приписывают какую-то.

Он налил рюмку жжёнки и выпил.

- Выпейте: готова! - сказал он, наливая рюмку и подвигая к Райскому. Тот выпил ее медленно, без удовольствия, чтоб только сделать компанию собеседнику.

- Приписывают, - начал Райский, - стало быть, это не настоящая ваша роль?

- Экие вы! Я вам говорю, что у меня нет роли: ужели нельзя без роли прожить?..

- Но ведь в нас есть потребность что-нибудь делать, а вы, кажется, ничего...

- А вы что делаете?

- Я... говорил вам, что я художник...

- Покажите же мне образчики вашего искусства...

- Теперь ничего нет; вот впрочем - безделка; еще не совсем кончено...

Он встал с дивана, снял холстину с портрета Марфиньки и зажег свечу.

- Да, похож! - сказал Марк, - хорошо!.. "У него талант!" - сверкнуло у Марка в голове. - Очень хорошо бы... да... голова велика, плечи немного широки...

"У него верен глаз!" - подумал Райский.

- Лучше всего этот светлый тон в воздухе и в аксессуарах. Вся фигура от этого легка, воздушна, прозрачна: вы поймали тайну фигуры Марфиньки. К цвету ее лица и волос идет этот легкий колорит...

"У него есть и вкус и понимание! - думал опять Райский. - Уж не артист ли он, да притаился?"

- А вы знаете Марфиньку? - спросил он.

- Знаю.

- А Веру?

- И Веру знаю.

- Где же вы их видали? Вы в доме не бываете.

- В церкви.

- В церкви? Как же говорят, что вы не заглядываете в церковь?

- Не помню, впрочем, где видел: в деревне, в поле встречал.

Он выпил еще рюмку жжёнки.

- Не хотите ли? - прибавил он, наливая Райскому.

- Нет - я не пью почти: это так только, для компании. У меня и так в голову бросилось.

- И у меня тоже, да ничего: выпейте. Если б в голову не бросалось, так и пить не нужно.

- Зачем же, если не хочется?

- И то правда, ну, так я за вас!

Он выпил и его рюмку.

"Не пьяница ли он?" - подумал Райский, боязливо глядя, с каким удовольствием он выпил еще рюмку.

- Вам странно смотреть, что я пью, - сказал Марк, угадавший его мысли, - это от скуки и праздности... делать нечего!

Он опять налил, но поставил рюмку подле себя и попросил сигару. Райский подвинул ему ящик.

"У него глаза покраснели, - думал он, - напрасно я зазвал его - видно, бабушка правду говорит: как бы он чего-нибудь..."

- Праздность! Ведь это...

- Мать всех пороков, хотите вы сказать, - перебил Марк: - запишите это в свой роман и продайте... И ново, и умно...

- Я хочу сказать, - продолжал Райский, - что от нас зависит быть праздным и не быть...

- Когда вы давеча перелезли через забор к Леонтью, - перебил опять Марк, - я думал, что вы порядочный человек, а вы, кажется, в полку Нила Андреича служите, читаете мораль...

- Вот видите, я и прав, что извинялся перед вами: надо быть осторожным на словах... - заметил Райский.

- Зачем? Не надо. Говорите, что вздумается, и мне не мешайте отвечать, как вздумаю. Ведь я не спросил у вас позволения обругать вас Нилом Андреичем - а уж чего хуже?

- Правда ли, что вы стреляли по нем? - спросил Райский с любопытством.

- Вздор, я стрелял вон там на выезде по голубям, чтоб ружье разрядить: я возвращался с охоты. А он там гулял: увидал, что я стреляю, и начал кричать, чтоб я перестал, что это грех, и тому подобные глупости. Если б только одно это, я бы назвал его дураком и дело с концом, а он затопал ногами, грозил пальцем, стучал палкой "Я тебя, говорит, мальчишку, в острог; я тебя туда, куда ворон костей не заносил; в двадцать четыре часа в мелкий порошок изотру, в бараний рог согну, на поселение сошлю!" Я дал ему истощить весь словарь этих нежностей, выслушал хладнокровно, а потом прицелился в него.

- Что же он?

- Ну, начал приседать, растерял палку, калоши, потом сел наземь и попросил извинения. А я выстрелил на воздух и опустил ружье - вот и все.

- Это... развлечение? - спросил с мягкой иронией Райский.

- Нет, - серьезно отвечал Марк, - важное дело, урок старому ребенку.

- Что же после?

- Ничего; он ездил к губернатору жаловаться и солгал, что я стрелял в него, да не попал. Если б я был мирный гражданин города, меня бы сейчас на съезжую посадили, а так как я вне закона, на особенном счету, то губернатор разузнал, как было дело, и посоветовал Нилу Андреичу умолчать, "чтоб до Петербурга никаких историй не доходило": этого он, как огня, боится.

"Кажется, он хвастается удалью! - подумал Райский, вглядываясь в него. - Не провинциальный ли это фанфарон низшего разряда?"

- Я не хотел читать вам морали, - сказал он вслух. - Говоря о праздности, я только удивился, что с вашим умом, образованием и способностями...

- Почему вы знаете мой ум, образование и способности?

- Я вижу...

- Что же вы видите? Что я умею лазить через заборы, стреляю в дураков, ем много, пью... видите!..

Он еще выпил. Райский с беспокойством смотрел на эти возлияния и подумывал, чем это все кончится. Он внутренне раскаивался в своей затее подразнить бабушку.

- Вы морщитесь: не бойтесь, - сказал Марк, - я не сожгу дома и не зарежу никого. Сегодня я особенно пью, потому что устал и озяб. Я не пьяница.

Он вылил остатки рома из бутылки в чашку и зажег опять ром. Потом, положив оба локтя на стол, небрежно глядел на Райского.

В манерах его, и без того развязных, стала появляться и та обыкновенная за бутылкой свобода, от которой всегда неловко становится трезвому собеседнику.

Разговор тоже принимал оборот фамильярности. Райского, несмотря на уверение собеседника, не покидало беспокойство, что это перейдет границы.

- Вы тоже, может быть, умны... - говорил Марк, не то серьезно, не то иронически, и бесцеремонно глядя на Райского: - я еще не знаю, а может быть, и нет, а что способны, даже талантливы - это я вижу, - следовательно больше вас имею права спросить, отчего же вы ничего не делаете?

- Я... все-таки...

- Портрет написали? - перебил он. - Да вы портретист, что ли?

- Да, я писал иногда...

- Ну, иногда - это не дело. Иногда и я делал кое-что.

Он помешал новую жжёнку и хлебнул. Райский и желал и боялся наводить его на дальнейший разговор, чтоб вино не оказало полного действия.

- Вы говорите, - начал, однако, он, - что у меня есть талант: и другие тоже говорят, даже находят во мне таланты. Я, может быть, и художник в душе, искренний художник, - но я не готовился к этому поприщу...

- Почему же?

- Да как вам сказать: у нас нет этой арены, оттого нет и приготовления к ней.

- Вот видите, - заметил Марк, - однако вас учили; нельзя прямо сесть за фортепиано да заиграть. Плечо у вас на портрете и криво, голова велика, а все же надо выучиться держать кисть в руке.

- Да, если хотите, учили, "чтоб иметь в обществе приятные таланты", как говаривал мой опекун: рисовать в альбомы, петь романсы в салоне. Я и достиг этого уменья очень быстро. А когда подрос, узнал, что значит призвание - хотел одного искусства и больше ничего - мне показали, в каких черных руках оно держится. Заезжие певцы и певицы давали концерты, на них смотрели свысока. Учитель рисования сидел без хлеба. Бабушка руками всплеснула, когда узнала, какое поприще выбираю себе. У меня вон предки есть: с историческими именами, в мундирах, лентах и звездах; ну, и меня толкали в камер-юнкеры, соблазняли гусарским мундиром. Я был мальчик, соблазнился и пошел в гусары.

- Ну, а потом? Там в Петербурге есть академия...

- Потом...

- Что потом? - перебил Марк и засмеялся.

- Известно что... поздно было: какая академия после чада петербургской жизни! - с досадой говорил Райский, ходя из угла в угол. - У меня, видите, есть имение, есть родство, свет... Надо бы было все это отдать нищим, взять крест и идти... как говорит один художник, мой приятель. Меня отняли от искусства, как дитя от груди... - Он вздохнул. - Но я ворочусь и дойду! - сказал он решительно. - Время не ушло, я еще не стар...

Марк опять засмеялся.

- Нет, - говорил он, - не сделаете: куда вам!

- Отчего нет? Почему вы знаете? - горячо приступил к нему Райский. - Вы видите, у меня есть воля и терпение...

- Вижу, вижу: и лицо у вас пылает, и глаза горят - и всего от одной рюмки: то ли будет, как выпьете еще! Тогда тут же что-нибудь сочините или нарисуете. Выпейте, не хотите ли?

- Да почему вы знаете? Вы не верите в намерения?..

- Как не верить: ими, говорят, вымощен ад. Нет, вы ничего не сделаете, и не выйдет из вас ничего, кроме того, что вышло, то есть очень мало. Много этаких у нас было и есть: все пропали или спились с кругу. Я еще удивляюсь, что вы не пьете: наши художники обыкновенно кончают этим. Это все неудачники!

Он, с усмешкой, подвинул ему рюмку и выпил сам.

"Он холодный, злой, без сердца!" - заключил Райский. Между прочим его поразило последнее замечание. "Много у нас этаких!" - шептал он и задумался. "Ужели я из тех: с печатью таланта, но грубых, грязных, утопивших дар в вине... "одна нога в калоше, другая в туфле", - мелькнуло у него бабушкино живописное сравнение. "Ужели я... неудачник? А это упорство, эта одна вечная цель, что это значит? Врет он!"

- Вы увидите, что не все такие... - возразил он горячо: - увидите, я непременно...

И остановился, вспомнив бабушкину мудрость о заносчивом "непременно".

- Сами же видите, что я не топлю дар в вине... - прибавил он.

- Да, не пьете, это правда: это улучшение, прогресс! Свет, перчатки, танцы и духи спасли вас от этого. Впрочем, чад бывает различный: у кого пары бросаются в голову, у другого... Не влюбчивы ли вы?

Райский слегка покраснел.

- Что, кажется, попал?

- Почему вы знаете?

- Да потому, что это тоже входит в натуру художника: она не чуждается ничего человеческого: nihil humanum... [Ничто человеческое... (лат.)] и так далее! Кто вино, кто женщин, кто карты, а художники взяли себе все.

- Вино, женщины, карты! - повторил Райский озлобленно. - Когда перестанут считать женщину каким-то наркотическим снадобьем и ставить рядом с вином и картами! Почему вы думаете, что я влюбчив? - спросил он, помолчав.

- Вы давеча сами сказали, что любите красоту, поклоняетесь ей...

- Ну так что же: поклоняюсь - видите...

- Верно влюблены в Марфиньку: недаром портрет пишете! Художники, как лекаря и попы, даром не любят ничего делать. Пожалуй, не прочь и того... увлечь девочку, сыграть какой-нибудь романчик, даже драму...

Он глядел бесцеремонно на Райского и засмеялся злым смехом.

- Милостивый государь! - сказал Райский запальчиво. - Кто вам дал право думать и говорить так...

И вдруг остановился, вспомнив сцену с Марфинькой в саду, и сильно почесал свои густые волосы.

- Тише, бабушка услышит! - небрежно сказал Марк.

- Послушайте!.. - сдвинув брови, начал опять Райский...

- ...если я вас до сих пор не выбросил за окошко, - договорил за него Марк, - то вы обязаны этим тому, что вы у меня под кровом! Так, что ли, следует дальше? Ха, ха, ха!

Райский прошелся по комнате.

- Нет, вы обязаны тому, что вы пьяны! - сказал он покойно, сел в кресло и задумался.

Ему вдруг скучно стало с своим гостем, как трезвому бывает с пьяным.

- О чем вы думаете? - спросил Марк.

- Угадайте, вы мастер угадывать.

- Вы раскаиваетесь, что зазвали меня к себе.

- Почти... - отвечал Райский нерешительно Остаток вежливости мешал ему быть вполне откровенным.

- Говорите смелее - как я: скажите все, что думаете обо мне. Вы давеча интересовались мною, а теперь...

- Теперь, признаюсь, мало.

- Я вам надоел?

- Не то, что надоели, а перестали занимать меня, быть новостью. Я вас вижу и знаю.

- Скажите же, что я такое.

- Что вы такое? - повторил Райский, остановясь перед ним и глядя на него так же бесцеремонно, почти дерзко, как и Марк на него. - Вы не загадка: "свихнулись в ранней молодости" - говорит Тит Никоныч; а я думаю, вы просто не получили никакого воспитания, иначе бы не свихнулись; оттого ничего не делаете... Я не извиняюсь в своей откровенности: вы этого не любите; притом следую вашему примеру...

- Пожалуйста, пожалуйста, продолжайте, без оговорок, - оживляясь, сказал Марк: - вы растете в моем мнении: я думал, что вы так себе, дряблый, приторный, вежливый господин, как все там... А в вас есть спирт... хорошо! Продолжайте!

Райский небрежно молчал.

- Что такое воспитание? - заговорил Марк. - Возьмите всю вашу родню и знакомых: воспитанных, умытых, причесанных, не пьющих, опрятных, с belles manieres...[хорошими манерами (фр.)]. Согласитесь, что они не больше моего делают? А вы сами тоже с воспитанием - вот не пьете, а за исключением портрета Марфиньки да романа в программе...

Райский сделал движение нетерпения, а Марк кончил свою фразу смехом. Смех этот раздражал нервы Райского. Ему хотелось вполне заплатить Марку за откровенность откровенностью.

- Да, вы правы: ни их, ни меня к делу не готовили: мы были обеспечены... - сказал он.

- Как не готовили? Учили верхом ездить для военной службы, дали хороший почерк для гражданской. А в университете: и права, и греческую, и латинскую мудрость, и государственные науки, чего не было? А все прахом пошло. Ну-с, продолжайте, что же я такое?

- Вы заметили, - сказал Райский, - что наши художники перестали пить, и справедливо видите в этом прогресс, то есть воспитание. Артисты вашего сорта - еще не улучшились... все те же, как я вижу...

- Какие же это артисты, - скажите, только, пожалуйста, напрямик?

- Артисты - sans facons [бесцеремонные (фр.)], которые напиваются при первом знакомстве, бьют стекла по ночам, осаждают трактиры, травят собаками дам, стреляют в людей, занимают везде деньги...

- И не отдают! - прибавил Марк. - Браво! Славный очерк: вы его поместите в роман...

- Может быть, помещу.

- A propos [кстати (фр.)] о деньгах; для полноты и верности вашего очерка, дайте мне рублей сто взаймы: я вам... никогда не отдам, разве что будете в моем положении, а я в вашем...

- Что это, шутка?

- Какая шутка! Огородник, у которого нанимаю квартиру, пристает: он же и кормит меня. У него ничего нет. Мы оба в затруднении...

Райский пожал плечами, потом порылся в платьях, наконец отыскал бумажник и, вынув оттуда несколько ассигнаций, положил их на стол.

- Тут только восемьдесят; вы меня обсчитываете, - сказал Марк, сосчитав.

- Больше нет, деньги спрятаны у бабушки, завтра пришлю.

- Не забудьте. Пока довольно с меня. Ну-с, что же дальше: "занимают деньги и не отдают?" - говорил Марк, пряча ассигнации в карман.

- Праздные повесы, которым противен труд и всякий порядок, - продолжал Райский, - бродячая жизнь, житье нараспашку, на чужой счет - вот все, что им остается, как скоро они однажды выскочат из колеи. Они часто грубы, грязны: есть между ними фаты, которые еще гордятся своим цинизмом и лохмотьями...

Марк засмеялся.

- Не в бровь, а прямо в глаз: хорошо, хорошо! - говорил он.

- Да, если много таких художников, как я, - сказал Райский, - то таких артистов, как вы, еще больше: имя им легион!

- Еще немножко, и вы заплатите мне вполне, - заметил Марк: - но прибавьте: легион, пущенный в стадо...

Он опять засмеялся. За ним усмехнулся и Райский.

- Что ж, это не правда? - добавил Райский. - Скажите по совести! Я согласен с вами, что я принадлежу к числу тех художников, которых вы назвали... как?

- Неудачниками.

- Ну, очень хорошо, и слово хорошее, меткое.

- Здешнего изделия: чем богаты, тем и рады! - сказал, кланяясь, Марк. - Вам угодно, чтоб я согласился с верностью вашего очерка: если б я даже был стыдлив, обидчив, как вы, если б и не хотел согласиться, то принужден бы был сделать это. Поэтому поздравляю вас: наружно очерк верен - почти совершенно...

- Вы соглашаетесь и...

- И остаюсь все тем же? - досказал Марк. - Вас это удивляет? Вы ведь тоже видите себя хорошо в зеркале: согласились даже благосклонно принять прозвище неудачника, - а все-таки ничего не делаете?

- Но я хочу... делать - и буду! - с азартом сказал Райский.

- И я смертельно хочу делать, но - я думаю - не буду.

Райский пожал плечами.

- Отчего же?

- Поприща, "арены" для меня нет... как вы говорите.

- Есть же у вас какие-нибудь цели?

- Вы скажите мне прежде, отчего я такой? - спросил Марк. - Вы так хорошо сделали очерк: замок перед вами, приберите и ключ. Что вы видите еще под этим очерком? Тогда, может быть, и я скажу вам, отчего я не буду ничего делать.

Райский начал ходить по комнате, вдумываясь в этот новый вопрос.

- Отчего вы такой? - повторил он в раздумье, останавливаясь перед Марком. - Я думаю вот отчего: от природы вы были пылкий, живой мальчик. Дома мать, няньки избаловали вас...

Марк усмехнулся.

- Все это баловство повело к деспотизму; а когда дядьки и няньки кончились, чужие люди стали ограничивать дикую волю, вам не понравилось; вы сделали эксцентрический подвиг, вас прогнали из одного места. Тогда уж стали мстить обществу: благоразумие, тишина, чужое благосостояние показались грехом и пороком, порядок противен, люди нелепы... И давай тревожить покой смирных людей!..

Марк покачал головой.

- Одни из этих артистов просто утопают в картах, в вине, - продолжал Райский, - другие ищут роли. Есть и дон-кихоты между ними: они хватаются за какую-нибудь невозможную идею, преследуют ее иногда искренно: вообразят себя пророками и апостольствуют в кружках слабых голов, по трактирам. Это легче, чем работать. Проврутся что-нибудь дерзко про власть, их переводят, пересылают с места на место. Они всем в тягость, везде надоели. Кончают они различно, смотря по характеру: кто угодит, вот как вы, на смирение...

- Да я еще не кончил: я начинаю только, что вы! - перебил Марк.

- Других запирают в сумасшедший дом за их идеи...

- Это еще не доказательство сумасшествия. Помните, что и того, у кого у первого родилась идея о силе пара, тоже посадили за нее в сумасшедший дом, - заметил Марк.

- А! Так вот вы что! У вас претензия есть выражать собой и преследовать великую идею!

- Да-с, вот что! - с комической важностью подтвердил Марк.

- Какую же?

- Какие вы нескромные! Угадайте! - сказал, зевая, Марк и, положив голову на подушку, закрыл глаза. - Спать хочется! - прибавил он.

- Ложитесь здесь, на мою постель; а я лягу на диван, - приглашал Райский, - вы гость...

- Хуже татарина... - сквозь сон бормотал Марк, вы ложитесь на постель, а я... мне все равно...

"Что он такое? - думал Райский, тоже зевая. - Витает, как птица, или бездомная, бесприютная собака, без хозяина, то есть без цели! Праздный ли это, затерявшийся повеса, заблудшая овца, или..."

- Прощайте, неудачник! - сказал Марк.

- Прощайте, русский... Карл Мор! - насмешливо отвечал Райский и задумался.

А когда очнулся от задумчивости, Марк спал уже всею сладостью сна, какой дается крепко озябшему, уставшему, наевшемуся и выпившему человеку.

Райский подошел к окну, откинул занавеску, смотрел на темную звездную ночь.

Кое-где стучали в доску, лениво раздавалось откуда-то протяжное: - "Слушай!" Только от собачьего лая стоял глухой гул над городом. Но все превозмогала тишина, темнота и невозмутимый покой.

В комнате, в недопитой Марком чашке с ромом, ползал чуть мерцающий синий огонек и, изредка вспыхивая, озарял на секунду комнату и опять горел тускло, готовый ежеминутно потухнуть.

Кто-то легонько постучал в дверь.

- Кто там? - тихо спросил Райский.

- Это я, Борюшка, отвори скорее! Что у тебя делается? - послышался испуганный голос Татьяны Марковны.

Райский отпер. Дверь отворилась, и бабушка, как привидение, вся в белом, явилась на пороге.

- Батюшки мои! Что это за свет? - с тревогой произнесла она, глядя на мерцающий огонь.

Райский отвечал смехом.

- Что такое у тебя? Я в окно увидала свет, испугалась, думала, ты спишь... Что это горит в чашке?

- Ром.

- Ты по ночам пьешь пунш! - шепотом, в ужасе сказала она и с изумлением глядела то на него, то на чашку

- Грешен, бабушка, иногда люблю выпить...

- А это кто спит? - с новым изумлением спросила она, вдруг увидев спящего Марка.

- Тише, бабушка, не разбудите: это Марк.

- Марк! Не послать ли за полицией? Где ты взял его? Как ты с ним связался? - шептала она в изумлении. - По ночам с Марком пьет пунш! Да что с тобой сделалось, Борис Павлович?

- Я у Леонтья встретился с ним, - говорил он, наслаждаясь ее ужасом. - Нам обоим захотелось есть: он звал было в трактир...

- В трактир! Этого еще недоставало!

- А я привел его к себе - и мы поужинали.

- Отчего же ты не разбудил меня! Кто вам подавал? Что подавали?

- Стерляди, индейку; Марина все нашла!

- Все холодное! Как же не разбудить меня! Дома есть мясо, цыплята... Ах, Борюшка, срамишь ты меня!

- Мы сыты и так.

- А пирожное? - спохватилась она. - Ведь его не осталось! Что же вы ели?

- Ничего, вон Марк пунш сделал. Мы сыты.

- Сыты! Ужинали без горячего, без пирожного! Я сейчас пришлю варенья...

- Нет, нет, не надо! Если хотите, я разбужу Марка, спрошу...

- Что ты, Бог с тобой: я в кофте! - с испугом отговаривалась Татьяна Марковна, прячась в коридоре. - Бог с ним: пусть его спит! Да как он спит-то: свернулся точно собачонка! - косясь на Марка, говорила она. - Стыд, Борис Павлович, стыд: разве перин нет в доме? Ах, ты, Боже мой! Да потуши ты этот проклятый огонь! Без пирожного!

Райский задул синий огонь и обнял бабушку. Она перекрестила его и, покосясь еще на Марка, на цыпочках пошла к себе.

Он уже ложился спать, как опять постучали в дверь.

- Кто еще там? - спросил Райский и отпер дверь.

Марина поставила прежде на стол банку варенья, потом втащила пуховик и две подушки.

- Барыня прислала: не покушаете ли варенья? - сказала она. - А вот и перина: если Марк Иваныч проснутся, так вот легли бы на перине!

Райский еще раз рассмеялся искренно от души и в то же время почти до слез был тронут добротой бабушки, нежностью этого женского сердца, верностью своим правилам гостеприимства и простым, указываемым сердцем, добродетелям.

XVI

Рано утром легкий стук в окно разбудил Райского. Это Марк выпрыгнул в окошко.

"Не любит прямой дороги!.." - думал Райский, глядя, как Марк прокрадывался через цветник, через сад и скрылся в чаще деревьев, у самого обрыва.

Борису не спалось, и он, в легком утреннем пальто, вышел в сад, хотел было догнать Марка, но увидел его уже далеко идущего низом по волжскому прибрежью.

Райский постоял над обрывом; было еще рано; солнце не вышло из-за гор, но лучи его уже золотили верхушки деревьев, вдали сияли поля, облитые росой, утренний ветерок веял мягкой прохладой. Воздух быстро нагревался и обещал теплый день.

Райский походил по саду. Там уже началась жизнь; птицы пели дружно, суетились во все стороны, отыскивая завтрак; пчелы, шмели жужжали около цветов.

Издали, с поля, доносилось мычанье коров, по полю валило облако пыли, поднимаемое стадом овец; в деревне скрипели ворота, слышался стук телег; во ржи щелкали перепела.

На дворе тоже начиналась забота дня. Прохор поил и чистил лошадей в сарае, Кузьма или Степан рубил дрова, Матрена прошла с корытцем муки в кухню, Марина раза четыре пронеслась по двору, бережно неся и держа далеко от себя выглаженные юбки барышни.

Егорка делал туалет, умываясь у колодца, в углу двора; он полоскался, сморкался, плевал и уже скалил зубы над Мариной. Яков с крыльца молился на крест собора, поднимавшийся из-за домов слободки.

По двору, под ногами людей и около людских, у корыта с какой-то кашей, толпились куры и утки, да нахально везде бегали собаки, лаявшие натощак бестолку, на всякого прохожего, даже иногда на своих, наконец, друг на друга.

- Все то же, что вчера, что будет завтра! - прошептал Райский.

Он постоял посредине двора, лениво оглянулся во все стороны, почесался, зевнул и вдруг почувствовал симптомы болезни, мучившей его в Петербурге.

Ему стало скучно. Перед ним, в перспективе, стоял длинный день, с вчерашними, третьегодняшними впечатлениями, ощущениями. Кругом все та же наивно улыбающаяся природа, тот же лес, та же задумчивая Волга, обвевал его тот же воздух.

Те же все представления, лишь он проснется, как неподвижная кулиса, вставали перед ним; двигались те же лица, разные твари.

Его и влекла, и отталкивала от них центробежная сила; его тянуло к Леонтью, которого он ценил и любил, но лишь только он приходил к нему, его уже толкало вон.

Леонтий, как изваяние, вылился весь окончательно в назначенный ему образ, угадал свою задачу и окаменел навсегда. Райский искал чего-нибудь другого, где бы он мог не каменеть, не слыша и не чувствуя себя.

Он шел к бабушке и у ней в комнате, на кожаном канапе, за решетчатым окном, находил еще какое-то колыхание жизни, там еще была ему какая-нибудь работа, ломать старый век.

Жизнь между нею и им становилась не иначе, как спорным пунктом, и разрешалась иногда, после нелегкой работы ума, кипения крови, диалектикой, в которой Райский добывал какое-нибудь оригинальное наблюдение над нравами этого быта, или практическую, верную заметку жизни, или следил, как отправлялась жизнь под наитием наивной веры и под ферулой грубого суеверия.

Его все-таки что-нибудь да волновало: досада, смех, иногда пробивалось умиление. Но как скоро спор кончался, интерес падал, Райскому являлись только простые формы одной и той же, неведомо куда и зачем, текущей жизни.

Марфинька со вчерашнего вечера окончательно стала для него сестрой: другим ничем она быть не могла, и притом сестрой, к которой он не чувствовал братской нежности.

Он уже не счел нужным переделывать ее: другое воспитание, другое воззрение, даже дальнейшее развитие нарушило бы строгую определенность этой натуры, хотя, может быть, оно вынуло бы наивность, унесло бы детство, все эти ребяческие понятия, бабочкино порханье, но что дало бы взамен?

Страстей, широких движений, какой-нибудь дальней и трудной цели - не могло дать: не по натуре ей! А дало бы хаос, повело бы к недоумениям - и много-много, если б разрешилось претензией съездить в Москву, побывать на бале в дворянском собрании, привезти платье с Кузнецкого моста и потом хвастаться этим до глубокой старости перед мелкими губернскими чиновницами.

Тит Никоныч и прочие немногие лица примелькались ему, как примелькались старинные кожаные канапе, шкафы, саксонские чашки и богемские хрустали.

Оставался Марк, да еще Вера, как туманные пятна.

Марка он видел, и как ни прятался тот в диогеновскую бочку, а Райский успел уловить главные черты физиономии.

Идти дальше, стараться объяснять его окончательно, значит напиваться с ним пьяным, давать ему денег взаймы и потом выслушивать незанимательные повести о том, как он в полку нагрубил командиру или побил жида, не заплатил в трактире денег, поднял знамя бунта против уездной или земской полиции, и как за то выключен из полка или послан в какой-то город под надзор.

Райский повесил голову и шел по двору, не замечая поклонов дворни, не отвечая на приветливое вилянье собак; набрел на утят и чуть не раздавил их.

"Что за существование, - размышлял он: - остановить взгляд на явлении, принять образ в себя, вспыхнуть на минуту и потом холодеть, скучать и насильственно или искусственно подновлять в себе периодическую охоту к жизни, как ежедневный аппетит! Тайна уменья жить - только тайна длить эти периоды, или, лучше сказать, не тайна, а дар, невольный, бессознательный. Надо жить как-то закрывши глаза и уши - и живется долго и прочно. И те и правы, у кого нет жала в мозгу, кто близорук, у кого туго обоняние, кто идет, как в тумане, не теряя иллюзий! А как удержать краски на предметах, никогда не взглянуть на них простыми глазами и не увидеть, что зелень не зелена, небо не сине, что Марк не заманчивый герой, а мелкий либерал, Марфинька сахарная куколка, а Вера..."

"Что такое Вера?" - сделал он себе вопрос и зевнул.

Он пожимал плечами, как будто озноб пробегал у него по спине, морщился и, заложив руки в карманы, ходил по огороду, по саду, не замечая красок утра, горячего воздуха, так нежно ласкавшего его нервы, не смотрел на Волгу, и только тупая скука грызла его. Он с ужасом видел впереди ряд длинных, бесцельных дней.

Ему пришла в голову прежняя мысль "писать скуку": "ведь жизнь многостороння и многообразна, и если, - думал он, - и эта широкая и голая, как степь, скука лежит в самой жизни, как лежат в природе безбрежные пески, нагота и скудость пустынь, то и скука может и должна быть предметом мысли, анализа, пера или кисти, как одна из сторон жизни: что ж, пойду, и среди моего романа вставлю широкую и туманную страницу скуки: этот холод, отвращение и злоба, которые вторглись в меня, будут красками и колоритом... картина будет верна..."

Райский хотел было пойти сесть за свои тетради: "записывать скуку", как увидел, что дверь в старый дом не заперта. Он заглянул в него только мельком, по приезде, с Марфинькой, осматривая комнату Веры. Теперь вздумалось ему осмотреть его поподробнее, он вступил в сени и поднялся на лестницу.

Он уже не по-прежнему, с стесненным сердцем, а вяло прошел сумрачную залу с колоннадой, гостиные с статуями, бронзовыми часами, шкафиками рококо и, ни на что не глядя, добрался до верхних комнат; припомнил, где была детская и его спальня, где стояла его кровать, где сиживала его мать.

У него лениво стали тесниться бледные воспоминания о ее ласках, шепоте, о том, как она клала детские его пальцы на клавиши и старалась наигрывать песенку, как потом подолгу играла сама, забыв о нем, а он слушал, присмирев у ней на коленях, потом вела его в угловую комнату, смотреть на Волгу и Заволжье.

Заглянув в свою бывшую спальню, в две, три другие комнаты, он пошел в угловую комнату, чтоб взглянуть на Волгу. Погрузясь в себя, тихо и задумчиво отворил он ногой дверь, взглянул и... остолбенел.

В комнате было живое существо.

Глядя с напряженным любопытством вдаль, на берег Волги, боком к нему, стояла девушка лет двадцати двух, может быть, трех, опершись рукой на окно. Белое, даже бледное лицо, темные волосы, бархатный черный взгляд и длинные ресницы - вот все, что бросилось ему в глаза и ослепило его.

Девушка неподвижно и напряженно смотрела вдаль, как будто провожая кого-то глазами. Потом лицо ее приняло равнодушное выражение; она бегло окинула взглядом окрестность, потом двор, обернулась - и сильно вздрогнула, увидев его.

На лице мелькнуло изумление и уступило место недоумению, потом, как тень, прошло, даже, кажется, неудовольствие, и все разрешилось в строгое ожидание.

- Сестра Вера! - произнес Райский.

У ней лицо прояснилось, и взгляд остановился на нем с выражением сдержанного любопытства и скромности.

Он подошел, взял за руку и поцеловал. Она немного подалась назад и чуть-чуть повернула лицо в сторону, так, что губы его встретили щеку, а не рот.

Они оба сели у окна друг против друга.

- Как я ждал вас: вы загостились за Волгой! - сказал он и с нетерпением ждал ответа, чтоб слышать ее голос.

"Голоса, голоса!" - прежде всего просило воображение вдобавок к этому ослепительному образу.

- Я вчера только от Марины узнала, что вы здесь, - отвечала она.

Голос у ней не был звонок, как у Марфиньки: он был свеж, молод, но тих, с примесью грудного шепота, хотя она говорила вслух.

- Бабушка хотела посылать за вами, но я просил не давать знать о моем приезде. Когда же вы возвратились? Мне никто ничего не сказал.

- Я вчера после ужина приехала: бабушка и сестра еще не знают. Только одна Марина видела меня.

Она сидела, откинувшись на стул спиной, положив один локоть на окно, и смотрела на Райского не прямо, а как будто случайно, когда доходила очередь взглянуть между прочим и на него.

А он глядел всею силою любопытства, долго сдерживаемого. От его жадного взгляда не ускользало ни одно ее движение.

На него, по обыкновению, уже делала впечатление эта новая красота, или, лучше сказать, новый род красоты, не похожий на красоту ни Беловодовой, ни Марфиньки.

Нет в ней строгости линий, белизны лба, блеска красок и печати чистосердечия в чертах, и вместе холодного сияния, как у Софьи. Нет и детского, херувимского дыхания свежести, как у Марфиньки; но есть какая-то тайна, мелькает невысказывающаяся сразу прелесть, в луче взгляда, в внезапном повороте головы, в сдержанной грации движений, что-то неудержимо прокрадывающееся в душу во всей фигуре.

Глаза темные, точно бархатные, взгляд бездонный. Белизна лица матовая, с мягкими около глаз и на шее тенями. Волосы темные, с каштановым отливом, густой массой лежали на лбу и на висках ослепительной белизны, с тонкими синими венами.

Она не стыдливо, а больше с досадой взяла и выбросила в другую комнату кучу белых юбок, принесенных Мариной, потом проворно прибрала со стульев узелок, брошенный, вероятно, накануне вечером, и подвинула к окну маленький столик. Все это в две, три минуты, и опять села перед ним на стуле свободно и небрежно, как будто его не было

- Я велела кофе сварить, хотите пить со мной? - спросила она. - Дома еще долго не дадут: Марфинька поздно встает.

- Да, да, с удовольствием, - говорил Райский, продолжая изучать ее физиономию, движения, каждый взгляд, улыбку.

Взгляд ее то манил, втягивал в себя, как в глубину, то смотрел зорко и проницательно. Он заметил еще появляющуюся по временам в одну и ту же минуту двойную мину на лице, дрожащий от улыбки подбородок, потом не слишком тонкий, но стройный, при походке волнующийся стан, наконец, мягкий, неслышимый, будто кошачий шаг.

"Что это за нежное, неуловимое создание! - думал Райский. - Какая противоположность с сестрой: та луч, тепло и свет; эта вся - мерцание и тайна, как ночь - полная мглы и искр, прелести и чудес!.."

Он с любовью артиста отдавался новому и неожиданному впечатлению. И Софья, и Марфинька, будто по волшебству, удалились на дальний план, и скуки как не бывало: опять повеяло, на него теплом, опять природа стала нарядна, все ожило.

Он торопливо уже зажигал диогеновский фонарь и освещал им эту новую, неожиданно возникшую перед ним фигуру.

- Вы, я думаю, забыли меня, Вера? - спросил он.

Он сам слышал, что голос его, без намерения, был нежен, взгляд не отрывался от нее.

- Нет, - говорила она, наливая кофе: - я все помню.

- Все, но не меня?

- И вас.

- Что же вы помните обо мне?

- Да все.

- Я, признаюсь вам, слабо помню вас обеих: помню только, что Марфинька все плакала, а вы нет; вы были лукавы, исподтишка шалили, тихонько ели смородину, убегали одни в сад и сюда в дом.

Она улыбнулась в ответ.

- Вы сладко любите? - спросила она, готовясь класть сахар в чашку.

"Как она холодна и... свободна, не дичится совсем!" - подумал он.

- Да. Скажите, Вера, вспоминали вы иногда обо мне! - спросил он.

- Очень часто: бабушка нам уши прожужжала про вас.

- Бабушка! А вы сами?

- А вы о нас? - спросила она, следя пристально, как кофе льется в чашку, и мельком взглянув на него.

Он молчал, она подала ему чашку и подвинула хлеб. А сама начала ложечкой пить кофе, кладя иногда на ложку маленькие кусочки мякиша.

Ему хотелось бы закидать ее вопросами, которые кипели в голове, но так беспорядочно, что он не знал, с которого начать.

- Я уж был у вас в комнате... Извините за нескромность... - сказал он.

- Здесь ничего нет, - заметила она, оглядываясь внимательно, как будто спрашивая глазами, не оставила ли она что-нибудь.

- Да, ничего... Что это за книга? - спросил он и хотел взять книгу у ней из-под руки.

Она отодвинула ее и переложила сзади себя на этажерку. Он засмеялся.

- Спрятали, как, бывало, смородину в рот! Покажите!

Она сделала отрицательный знак головой.

- Вот как: читаете такие книги, что и показать нельзя! - шутил он.

Она спрятала книгу в шкаф и села против него, сложив руки на груди и рассеянно глядя по сторонам, иногда взглядывая в окно, и, казалось, забывала, что он тут. Только когда он будил ее внимание вопросами, она обращала на него простой взгляд.

- Хотите еще кофе? - спросила она.

- Да, пожалуйста. Послушайте, Вера, мне хотелось бы так много сказать вам...

Он встал и прошелся по комнате, затрудняясь завязать с нею непрерывный и продолжительный разговор.

Он вспомнил, что и с Марфинькой сначала не вязался разговор. Но там это было от ее ребяческой застенчивости, а здесь не то. Вера не застенчива: это видно сразу, а как будто холодка, как будто вовсе не интересовалась им.

"Что это значит: не научилась, что ли, она еще бояться и стыдиться, по природному неведению, или хитрит, притворяется? - думал он, стараясь угадать ее. - Ведь я все-таки новость для нее. Уж не бродит ли у ней в голове: "Не хорошо, глупо не совладеть с впечатлением, отдаться ему, разинуть рот и уставить глаза!" Нет, быть не может, это было бы слишком тонко, изысканно для нее: не по-деревенски! Но во всяком случае, что бы она ни была, она - не Марфинька. А как хороша, Боже мой! Вот куда запряталась такая красота!"

Ему хотелось скорей вывести ее на свежую воду, затронуть какую-нибудь живую струну, вызвать на объяснение. Но чем он больше торопился, чем больше раздражался, тем она становилась холоднее. А он бросался от вопроса к вопросу.

- У вас была моя библиотека в руках? - спросил он.

- Да, потом ее взял Леонтий Иванович. Я была рада, что избавилась от заботы.

- Надеюсь, он не все книги взял? Верно, вы оставили какие-нибудь для себя?

- Нет, все... кажется, Марфинька какие-то взяла.

- А вы?.. Разве вам не нужно было?

- Нет. Я прочла, что мне нравилось, и отдала.

- А что вам нравилось?

Она молчала.

- Вера?

- Очень многое: теперь я забыла, что именно, - сказала она, поглядывая в окно.

- Там есть несколько исторических увражей. Поэзия... читали вы их?

- Иные, да.

- Какие же?

- Право, не помню! - нехотя прибавила она, как будто утомляясь этими расспросами.

- Вы любите музыку? - спросил он.

Она вопросительно поглядела на него при этом новом вопросе.

- Как "люблю ли"? то есть играю ли сама, или слушать люблю?

- И то и другое.

- Нет, я не играю, а слушать... Где же здесь музыка?

- Что вы любите вообще?

Она опять пристально поглядела на него.

- Любите хозяйство или рукоделья, вышиваете?

- Нет, не умею. Вон Марфинька любит и умеет.

Райский поглядел на нее, прошелся по комнате и остановился перед ней.

- Послушайте, Вера, вы... боитесь меня? - спросил он.

Она не поняла его вопроса и глядела на него во все глаза, почти до простодушия, не свойственного ее умному и проницательному взгляду.

- Отчего вы не высказываетесь, скрываетесь? - начал он. - Вы думаете, может быть, что я способен... пошутить или небрежно обойтись... Словом, вам, может быть, дико: вы конфузитесь, робеете...

Она смотрела на него с язвительным удивлением, так что он в одно мгновение понял, что она не конфузится, не дичится и не робеет.

Вопрос был глуп. Ему стало еще досаднее.

- Вон Марфинька боится, - сказал он, желая поправиться, - и сама не знает почему...

- А я не знаю, чего надо бояться, и потому, может быть, не боюсь, - отвечала она с улыбкой.

- Но что же вы любите? - вдруг кинулся он опять к вопросу. - Книга вас не занимает; вы говорите, что вы не работаете... Есть же что-нибудь: цветы, может быть, любите...

- Цветы? Да, люблю их вон там, в саду, а не в комнате, где надо за ними ходить.

- И природу вообще?

- Да, этот уголок, Волгу, обрыв, - вон этот лес и сад - я очень люблю! - произнесла она, и взгляды ее покоились с очевидным удовольствием на всей лежавшей перед окнами местности.

- Что же вас так привязывает к этому уголку?

Она молчала, продолжая с наслаждением останавливать ласковый взгляд на каждом дереве, на бугре и, наконец, на Волге.

- Все, - сказала она равнодушно.

- Да, это прекрасно, но, однако, этого мало: один вид, один берег, горы, лес - все это прискучило бы, если б это не было населено чем-нибудь живым, что вызывало и делило бы эту симпатию.

- Да, это правда: прискучило бы! - подтвердила и она.

- Стало быть, у вас есть кто-нибудь здесь, с кем вы делитесь сочувствием, меняетесь мыслями?

Она молчала и будто не слушала его.

- Вера?

- А? Я не одна живу, вы знаете! - сказала она, вслушиваясь в его вопрос. - Бабушка, Марфинька...

- Будто вы с ними делитесь сочувствием, меняетесь мыслями?

Она взглянула на него, и в глазах ее стоял вопрос: почему же нет?

- Нет, - начал он, - есть ли кто-нибудь, с кем бы вы могли стать вон там, на краю утеса, или сесть в чаще этих кустов - там и скамья есть - и просидеть утро, или вечер, или всю ночь, и не заметить времени, проговорить безумолку, или промолчать полдня, только чувствуя счастье - понимать друг друга, и понимать не только слова, но знать, о чем молчит другой, и, чтоб он умел читать в этом вашем бездонном взгляде вашу душу, шепот сердца... вот что!

Она с опущенными ресницами будто заснула в задумчивости.

- Есть ли такой ваш двойник, - продолжал он, глядя на нее пытливо, - который бы невидимо ходил тут около вас, хотя бы сам был далеко: чтобы вы чувствовали, что он близко, что в нем носится частица вашего существования, и что вы сами носите в себе будто часть чужого сердца, чужих мыслей, чужую долю на плечах, и что не одними только своими глазами смотрите на эти горы и лес, не одними своими ушами слушаете этот шум и пьете жадно воздух теплой и темной ночи, а вместе...

Она взглянула на него, сделала какое-то движение, и в одно время с этим быстрым взглядом блеснул какой-то, будто внезапный свет от ее лица, от этой улыбки, от этого живого движения. Райский остановился на минуту, но блеск пропал, и она неподвижно слушала.

- Тогда только, - продолжал он, стараясь объяснить себе смысл ее лица, - в этом во всем и есть значение, тогда это и роскошь и счастье. Боже мой, какое счастье! Есть ли у вас такой двойник, - это другое сердце, другой ум, другая душа, и поделились ли вы с ним, взамен взятого у него, своей душой и своими мыслями?.. Есть ли?

- Есть! - с примесью грудного шепота произнесла она.

- Есть! Кто же это счастливое существо? - с завистью, почти с испугом, даже ревностью, спросил он.

Она помолчала немного

- А... попадья, у которой я гостила: вам, верно, сказали о ней! - отвечала Вера и, встав со стула, стряхнула с передника крошки от сухарей.

- Попадья! - недоверчиво повторил Райский.

- Да, она мой двойник: когда она гостит у меня, мы часто и долго любуемся с ней Волгой и не наговоримся, сидим вон там на скамье, как вы угадали... Вы не будете больше пить кофе? Я велю убрать...

- Попадья! - повторил он задумчиво, не слушая ее и не заметив, что она улыбнулась, что у ней от улыбки задрожал подбородок.

А у него на лице повисло облако недоумения, недоверчивости, какой-то беспричинной и бесцельной грусти. Он разбирал себя и наконец разобрал, что он допрашивался у Веры о том, населял ли кто-нибудь для нее этот угол живым присутствием, не из участия, а частию затем, чтоб испытать ее, частию, чтобы как будто отрекомендоваться ей, заявить свой взгляд, чувства...

Он должен был сознаться, что втайне надеялся найти в ней ту же свежую, молодую, непочатую жизнь, как в Марфиньке, и что. пока бессознательно, он сам просился начать ее, населить эти места для нее собою, быть ее двойником.

Словом, те же желания и стремления, как при встрече с Беловодовой, с Марфинькой, заговорили и теперь, но только сильнее, непобедимее, потому что Вера была заманчиво, таинственно-прекрасна, потому что в ней вся прелесть не являлась сразу, как в тех двух, и в многих других, а пряталась и раздражала воображение, и это еще при первом шаге!

Что же было еще дальше, впереди: кто она, что она? Лукавая кокетка, тонкая актриса или глубокая и тонкая женская натура, одна из тех, которые, по воле своей, играют жизнью человека, топчут ее, заставляя влачить жалкое существование, или дают уже такое счастье, лучше, жарче, живее какого не дается человеку.

- Хотите еще кофе? - повторила она.

- Нет, не хочу. А бабушка, Марфинька: вы любите их? - задумчиво перешел он к новому вопросу.

- Кого же мне любить, как не их?

- А меня? - вдруг сказал он, переходя в шутливый тон.

- Пожалуй, я и вас буду любить, - сказала она, глядя на него веселым взглядом, - если... заслужите.

- Вот как! Ведь я вам брат, вы и так должны меня любить.

- Я никому ничего не должна.

- Хвастунья! "Я никому не обязана, никому не кланяюсь, никого не боюсь: я горда!.." так, что ли?

- Нет, не так!

"Еще не выросла, не выбилась из этих общих мест жизни. Провинция!" - думал Райский сердито, ходя по комнате.

- Как же заслужить это счастье? - спросил он с иронией. - Позвольте спросить.

- Какое счастье?

- Счастье приобрести вашу любовь.

- Любовь, говорят, дается без всякой заслуги, так. Ведь она слепая!.. Я не знаю, впрочем...

- А иногда приходит и сознательно, - заметил Райский, - путем доверенности, уважения, дружбы. Я бы хотел начать с этого и окончить первым. Так что же надо сделать, чтоб заслужить ваше внимание, милая сестра?

- Не обращать на меня внимания, - сказала она, помолчав.

- Как, не замечать вас. не...

- Не делать таких больших глаз, вот как теперь! - подсказала она. - не ходить без меня в мою комнату, не допытываться, что я люблю, что нет....

- Гордость! А скажите, сестра, вы... извините, я откровенен: вы не рисуетесь этой гордостью?

Она молчала.

- Не хочется вам похвастаться независимостью характера? Вы, может быть, стремитесь к selfgovernment [самостоятельности (англ.)] и хотите щегольнут эмансипацией от здешних авторитетов, бабушки, Нила Андреевича, да?

- Вы, кажется, начинаете "заслуживать мое доверие и дружбу!" - смеясь, заметила она, потом сделалась серьезна и казалась утомленной или скучной. - Я не совсем понимаю, что вы сказали, - прибавила она.

- Я потому это говорю, - оправдывался он, - что бабушка сказывала мне, что вы горды.

- Бабушка? Какая, право! Везде ее спрашивают! Я совсем не горда. И по какому случаю она говорила вам это?

- Потому что я вам с Марфинькой подарил вот это все, оба дома, сады, огороды. Она говорила, что вы не примете. Правда ли?

- Мне все равно, ваше ли это, мое ли, лишь бы я была здесь.

- Да она не хотела оставаться здесь: она хотела уехать в Новоселово...

- Ну? - отрывисто, грудью спросила она, будто с тревогой.

- Ну, я все уладил: куда переезжать? Марфинька приняла подарок, но только с тем, чтобы и вы приняли. И бабушка поколебалась, но окончательно не решилась, ждет - кажется, что скажете вы. А вы что скажете? примете, да? как сестра от брата?

- Да, я приму, - поспешно сказала она. - Нет, зачем принимать: я куплю. Продайте мне: у меня деньги есть. Я вам пятьдесят тысяч дам.

- Нет, так я не хочу.

Она остановилась, подумала, бросила взгляд на Волгу, на обрыв, на сад.

- Хорошо, как хотите - я на все согласна, только чтоб нам остаться здесь.

- Так я велю бумагу написать?

- Да... благодарю, - говорила она, подойдя к нему и протянув ему обе руки. Он взял их, пожал и поцеловал ее в щеку. Она отвечала ему крепким пожатием и поцелуем на воздух.

- Видно, вы и в самом деле любите этот уголок и старый дом?

- Да, очень...

- Послушайте, Вера: дайте мне комнату здесь в доме - мы будем вместе читать, учиться... хотите учиться?

- Чему учиться? - с удивлением спросила она.

- Вот видите: мне хочется пройти с Марфинькой практически историю литературы и искусства. Не пугайтесь, - поспешил он прибавить, заметив, что у ней на лице показался какой-то туман: - курс весь будет состоять в чтении и разговорах... Мы будем читать все, старое и новое, свое и чужое, - передавать друг другу впечатления, спорить... Это займет меня, может быть и вас. Вы любите искусство?

Она тихонько зевнула в руку: он заметил.

"Кажется ее нельзя учить, да и нечему: она или уже все знает, или не хочет знать!" - решил он про себя.

- А вы... долго останетесь здесь? - спросила она, не отвечая на его вопрос.

- Не знаю: это зависит от обстоятельств и... от вас.

- От меня? - повторила она и задумалась, глядя в сторону.

- Пойдемте туда, в тот дом. Я покажу вам свои альбомы, рисунки, мы поговорим... - предлагал он.

- Хорошо, подите вперед, а я приду: мне надо тут вынуть свои вещи, я еще не разобралась...

Он медлил. Она, держась за дверь, ждала, чтоб он ушел.

"Как она хороша, Боже мой! И какая язвительная красота!" - думал он, идучи к себе и оглядываясь на ее окна.

- Вера Васильевна приехала! - с живостью сказал он Якову в передней.

- Бабушка, Вера приехала! - крикнул он, проходя мимо бабушкиного кабинета и постучав в дверь.

- Марфинька! - закричал он у лестницы, ведущей в Марфинькину комнату. - Верочка приехала!

Крик, шум, восклицания, звон ключей, шипенье самовара, беготня - были ответом на принесенную им весть.

Он проворно раскопал свои папки, бумаги, вынес в залу, разложил на столе и с нетерпением ждал, когда Вера отделается от объятий, ласк и расспросов бабушки и Марфиньки и прибежит к нему продолжать начатый разговор, которому он не хотел предвидеть конца. И сам удивлялся своей прыти, стыдился этой торопливости, как будто в самом деле "хотел заслужить внимание, доверие и дружбу..."

"Постой же, - думал он, - я докажу, что ты больше ничего, как девочка передо мной!.."

Он с нетерпением ждал. Но Вера не приходила. Он располагал увлечь ее в бездонный разговор об искусстве, откуда шагнул бы к красоте, к чувствам и т.д.

"Не все же открыла ей попадья! - думал он. - Не все стороны ума и чувства изведала она: не успела, некогда! Посмотрим, будешь ли ты владеть собою, когда..."

Но она все нейдет. Его взяло зло, он собрал рисунки и только хотел унести опять к себе наверх, как распахнулась дверь и перед ним предстала... Полина Карповна, закутанная, как в облака, в кисейную блузу, с голубыми бантами на шее, на груди, на желудке, на плечах, в прозрачной шляпке с колосьями и незабудками. Сзади шел тот же кадет, с веером и складным стулом.

- Боже мой! - болезненно произнес Райский.

- Bonjur! - сказала она. - Не ждали? Вижю, вижю! Du courage! [Смелее (фр.)] Я все понимаю. А мы с Мишелем были в роще и зашли к вам. Michel! Saluez done monsieur et mettez tout cela de cote! [Мишель! Поздоровайтесь же и положите все это куда-нибудь! (фр.)] Что это у вас? Ах, альбомы, рисунки, произведения вашей музы! Я заранее без ума от них: покажите, покажите, ради Бога! Садитесь сюда, ближе, ближе...

Она осенила диван и несколько кресел своей юбкой.

Райскому страх как хотелось пустить в нее папками и тетрадями. Он стоял, не зная, уйти ли ему внезапно, оставив ее тут, или покориться своей участи и показать рисунки.

- Не конфузьтесь, будьте смелее, - говорила она. - Michel! allez vouspromener un peu dans le jardin! [Мишель! Погуляйте немного в саду! (фр.)] Садитесь, сюда, ближе! - продолжала она, когда юноша ушел.

Райский внезапно разразился нервным хохотом и сел подле нее.

- Вот так! Я вижю, что вы угадали меня... - прибавила она шепотом.

Райский окончательно развеселился.

"Эта, по крайней мере, играет наивно комедию, не скрывается и не окружает себя туманом, как та..." - думал он.

- Ах, как это мило! cnarniant, се paysago! [очаровательный вид! (фр.)] - говорила между тем Крицкая, рассматривая рисунки. - Qu'est-ce que e'est que cette belie figure? [Кто это красивая женщина? (фр.)] - спрашивала она, останавливаясь над портретом Беловодовой, сделанным акварелью. - Ah, que c'est beau! [Ах, какая красота! (фр.)] Это ваша пассия - да? признайтесь.

- Да.

- Я знала, - oh, vous etes terrible, allez! [о, вы опасный человек! (фр.)] - прибавила она, ударив его легонько веером по плечу.

Он засмеялся.

- N'est-ce pas? [Не правда ли? (фр.)] Много вздыхают по вас? признайтесь. А здесь еще что будет!

Она остановила на нем плутовский взгляд.

- Monstre! [Чудовище! (фр.)] - произнесла она лукаво.

"Боже мой! Какая противная: ее прибить можно!" - со скрежетом думал он, опять впадая в ярость.

- У меня есть просьба к вам, m-r Boris... надеюсь, я уже могу называть вас так... Faites mon portrait [Напишите мой портрет (фр.)].

Он молчал.

- Ма figure у prete, j'espere? [Мое лицо достаточно интересно для этого, надеюсь? (фр.)].

Он молчал.

- Вы молчите, следовательно это решено. Когда я могу прийти? Как мне одеться? Скажите, я отдаюсь на вашу волю - я вся вашя покорная раба... - говорила она шепелявым шепотом, нежно глядя на него и готовясь как будто склонить голову к его плечу.

- Пустите меня, ради Бога: я на свежий воздух хочу!.. - сказал он в тоске, вставая и выпутывая ноги из ее юбок.

- Ах, вы в ажитации: это натурально - да, да, я этого хотела и добилась! - говорила она, торжествуя и обмахиваясь веером. - А когда портрет?

Он молча выпутывал ноги из юбок.

- Вы в плену, не выпутаетесь! - шаловливо дразнила она, не пуская его.

- Пустите меня: не то закричу!

В это время отворилась тихонько дверь, и на пороге показалась Вера. Она постояла несколько минут, прежде нежели они ее заметили. Наконец Крицкая первая увидела ее.

- Вера Васильевна, вы воротились, ах, какое счастье! Vous nous manquiez! [Нам вас недоставало! (фр.)] Посмотрите, ваш cousin в плену, не правда ли, как лев в сетях! Здоровы ли вы, моя милая, как поправились, пополнели...

И Крицкая шла целоваться с Верой. Вера глядела на эту сцену молча, только подбородок дрожал у ней от улыбки.

- Я вас давно ждал! - заметил ей Райский сухо.

- Я хорошо сделала, что замешкалась, - с вежливой иронией сказала Вера, поздоровавшись с Крицкой. - Полина Карповна подоспела кстати...

- N'est-ce pas? [Не правда ли? (фр.)] - подтвердила Крицкая.

- Она, верно, лучше меня поймет: я бестолкова очень, у меня вкуса нет, - продолжала Вера и, взяв два-три рисунка, небрежно поглядела с минуту на каждый, потом, положив их, подошла к зеркалу и внимательно смотрелась в него.

- Какая я бледная сегодня! У меня немного голова болит: я худо спала эту ночь. Пойду отдохну. До свидания, cousin. Извините. Полина Карповна! - прибавила она и скользнула в дверь.

Шагов ее не слышно было за дверью, только скрип ступеней давал знать, что она поднималась по лестнице в комнату Марфиньки.

- Теперь мы опять одни! - сказала Полина Карповна, осеняя диван и половину круглого стола юбкой. - Давайте смотреть! Садитесь сюда, поближе!..

Райский молча, одним движением руки сгреб все рисунки и тетради в кучу, тиснул все в самую большую папку, сильно захлопнул ее и, не оглядываясь, сердитыми шагами вышел вон...

XVII

Райский решил платить Вере равнодушием, не обращать на нее никакого внимания, но вместо того дулся дня три. При встрече с ней скажет ей вскользь слова два, и в этих двух словах проглядывает досада.

Он запирался у себя, писал программу романа и внес уже на страницы ее заметку "о ядовитости скуки". Страдая этим, уже не новейшим недугом, он подвергал его психологическому анализу, вынимая данные из себя.

Ему хотелось уехать куда-нибудь еще подальше и поглуше, хоть в бабушкино Новоселово, чтоб наедине и а тишине вдуматься в ткань своего романа, уловить эту сеть жизненных сплетений, дать одну точку всей картине, осмыслить ее и возвести в художественное создание.

Здесь все мешает ему. Вон издали доносится до него песенка Марфиньки. "Ненаглядный ты мой, как люблю я тебя!" - поет она звонко, чисто, и никакого звука любви не слышно в этом голосе, который вольно раздается среди тишины в огороде и саду; потом слышно, как она беспечно прервала пение и тем же тоном, каким пела, приказывает из окна Матрене собрать с гряд салату, потом через минуту уж звонко смеется в толпе соседних детей.

Вот несколько крестьянских подвод въехали на двор, с овсом, с мукой; скрип телег, говор дворни, хлопанье дверей - все мешает.

Дальше из окна видно, как золотится рожь, белеет гречиха, маковый цвет да кашка, красными и розовыми пятнами, пестрят поля и отвлекают глаза и мысль от тетрадей.

Райский долго боролся, чтоб не глядеть, наконец украдкой от самого себя взглянул на окно Веры: там тихо, не видать ее самой, только лиловая занавеска чуть-чуть колышется от ветра.

Вчера она досидела до конца вечера в кабинете Татьяны Марковны; все были там, и Марфинька, и Тит Никонович. Марфинька работала, разливала чай, потом играла на фортепиано. Вера молчала, и если ее спросят о чем-нибудь, то отвечала, но сама не заговаривала.

Она чаю не пила, за ужином раскопала два-три блюда вилкой, взяла что-то в рот, потом съела ложку варенья и тотчас после стола ушла спать.

Чем менее Райский замечал ее, тем она была с ним ласковее, хотя, несмотря на требование бабушки, не поцеловала его, звала не братом, а кузеном, и все еще не переходила на "ты", а он уже перешел, и бабушка приказывала и ей перейти. А чуть лишь он открывал на нее большие глаза, пускался в расспросы, она становилась чутка, осторожна и уходила в себя.

Райскому досадно было на себя, что он дуется на нее. Если уж Вера едва заметила его появление, то ему и подавно хотелось бы закутаться в мантию совершенной недоступности, небрежности и равнодушия, забывать, что она тут, подле него - не с целию порисоваться тем перед нею, а искренно стать в такое отношение к ней.

Чем он больше старался об этом, тем сильнее, к досаде его, проглядывало мелочное и настойчивое наблюдение за каждым ее шагом, движением и словом. Иногда он и выдержит себя минуты на две, но любопытство мало-помалу раздражит его, и он бросит быстрый полувзгляд исподлобья - все и пропало. Он уж и не отводит потом глаз от нее.

Она столько вносила перемены с собой, что с ее приходом как будто падал другой свет на предметы; простая комната превращалась в какой-то храм, и Вера, как бы ни запрятывалась в угол, всегда была на первом плане, точно поставленная на пьедестал и освещенная огнями или лунным светом.

Идет ли она по дорожке сада, а он сидит у себя за занавеской и пишет, ему бы сидеть, не поднимать головы и писать; а он, при своем желании до боли не показать, что замечает ее, тихонько, как шалун, украдкой, поднимет уголок занавески и следит, как она идет, какая мина у ней, на что она смотрит, угадывает ее мысль. А она уж, конечно, заметит, что уголок занавески приподнялся, и угадает, зачем приподнялся.

Если сам он идет по двору или по саду, то пройти бы ему до конца, не взглянув вверх; а он начнет маневрировать, посмотрит в противоположную от ее окон сторону, оборотится к ним будто невзначай и встретит ее взгляд, иногда с затаенной насмешкой над его маневром. Или спросит о ней Марину, где она, что делает, а если потеряет ее из вида, то бегает, отыскивая точно потерянную булавку, и, увидевши ее, начинает разыгрывать небрежного.

Иногда он дня по два не говорил, почти не встречался с Верой, но во всякую минуту знал, где она, что делает. Вообще способности его, устремленные на один, занимающий его предмет, изощрялись до невероятной тонкости, а теперь, в этом безмолвном наблюдении за Верой, они достигли степени ясновидения.

Он за стенами как будто слышал ее голос и бессознательно соображал и предвидел ее слова и поступки. Он в несколько дней изучил ее привычки, вкусы, некоторые склонности, но все это относилось пока к ее внешней и домашней жизни.

Он успел определить ее отношения к бабушке, к Марфиньке, положение ее в этом уголке и все, что относится к образу жизни и быта.

Но нравственная фигура самой Веры оставалась для него еще в тени.

В разговоре она не увлекалась вслед за его пылкой фантазией, на шутку отвечала легкой усмешкой, и если удавалось ему окончательно рассмешить ее, у ней от смеха дрожал подбородок.

От смеха она переходила к небрежному молчанию или просто задумывалась, забывая, что он тут, и потом просыпалась, почти содрогаясь, от этой задумчивости, когда он будил ее движением или вопросом.

Она не любила, чтобы к ней приходили в старый дом. Даже бабушка не тревожила ее там, а Марфиньку она без церемонии удаляла, да та и сама боялась ходить туда.

А когда Райский заставал ее там, она, очевидно, пережидала, не уйдет ли он, и если он располагался подле нее, она, посидевши из учтивости минут десять, уходила.

Привязанностей у ней, по-видимому, не было никаких, хотя это было и неестественно в девушке; но так казалось наружно, а проникать в душу к себе она не допускала. Она о бабушке и о Марфиньке говорила покойно, почти равнодушно.

Занятий у нее постоянных не было. Читала, как и шила, она мимоходом и о прочитанном мало говорила, на фортепиано не играла, а иногда брала неопределенные, бессвязные аккорды и к некоторым долго прислушивалась, или когда принесут Марфиньке кучу нот, она брала то те, то другие. - Сыграй вот это, - говорила она. - Теперь вот это, потом это, - слушала, глядела пристально в окно и более к проигранной музыке не возвращалась.

Райский заметил, что бабушка, наделяя щедро Марфиньку замечаниями и предостережениями на каждом шагу, обходила Веру с какой-то осторожностью, не то щадила ее, не то не надеялась, что эти семена не пропадут даром.

Но бывали случаи, и Райский, по мелочности их, не мог еще наблюсти, какие именно, как вдруг Вера охватывалась какой-то лихорадочною деятельностью, и тогда она кипела изумительною быстротой и обнаруживала тьму мелких способностей, каких в ней нельзя было подозревать - в хозяйстве, в туалете, в разных мелочах.

Так она однажды из куска кисеи часа в полтора сделала два чепца, один бабушке, другой - Крицкой, с тончайшим вкусом, работая над ними со страстью, с адским проворством и одушевлением, потом через пять минут забыла об этом и сидела опять праздно.

Иногда она как будто прочтет упрек в глазах бабушки, и тогда особенно одолеет ею дикая, порывистая деятельность. Она примется помогать Марфиньке по хозяйству и в пять, десять минут, все порывами, переделает бездну, возьмет что-нибудь в руки, быстро сделает, оставит, забудет, примется за другое, опять сделает и выйдет из этого так же внезапно, как войдет.

Бабушка иногда жалуется, что не управится с гостями, ропщет на Веру за дикость, за то, что не хочет помочь.

Вера хмурится и, очевидно, страдает, что не может перемочь себя, и наконец неожиданно явится среди гостей - и с таким веселым лицом, глаза теплятся таким радушием, она принесет столько тонкого ума, грации, что бабушка теряется до испуга.

Ее ставало на целый вечер, иногда на целый день, а завтра точно оборвется: опять уйдет в себя - и никто не знает, что у ней на уме или на сердце.

Вот все, что пока мог наблюсти Райский, то есть все, что видели и знали и другие. Но чем меньше было у него положительных данных, тем дружнее работала его фантазия, в союзе с анализом, подбирая ключ к этой замкнутой двери.

С тех пор, как у Райского явилась новая задача - Вера, он реже и холоднее спорил с бабушкой и почти не занимался с Марфинькой, особенно после вечера в саду, когда она не подала никаких надежд на превращение из наивного, подчас ограниченного, ребенка в женщину.

Между тем они трое почти были неразлучны, то есть Райский, бабушка и Марфинька. После чаю он с час сидел у Татьяны Марковны в кабинете, после обеда так же, а в дурную погоду - и по вечерам.

Вера являлась ненадолго, здоровалась с бабушкой, сестрой, потом уходила в старый дом, и не слыхать было, что она там делает. Иногда она вовсе не приходила, а присылала Марину принести ей кофе туда.

Бабушка немного хмурилась, шептала про себя: "Привередница, дикарка!" - но на своем не настаивала.

Равнодушный ко всему на свете, кроме красоты, Райский покорялся ей до рабства, был холоден ко всему, где не находил ее, и груб, даже жесток, ко всякому безобразию.

Не только от мира внешнего, от формы, он настоятельно требовал красоты, но и на мир нравственный смотрел он не как он есть, в его наружно-дикой, суровой разладице, не как на початую от рождения мира и неконченную работу, а как на гармоническое целое, как на готовый уже парадный строй созданных им самим идеалов, с доконченными в его уме чувствами и стремлениями, огнем, жизнью и красками.

У него не ставало терпения купаться в этой возне, суете, в черновой работе, терпеливо и мучительно укладывать силы в приготовление к тому праздничному моменту, когда человечество почувствует, что оно готово, что достигло своего апогея, когда настал бы и понесся в вечность, как река, один безошибочный, на вечные времена установившийся поток жизни.

Он только оскорблялся ежеминутным и повсюдным разладом действительности с красотой своих идеалов и страдал за себя и за весь мир.

Он верил в идеальный прогресс - в совершенствование как формы, так и духа, сильнее, нежели материалисты верят в утилитарный прогресс; но страдал за его черепаший шаг и впадал в глубокую хандру, не вынося даже мелких царапин близкого ему безобразия.

Тогда все люди казались ему евангельскими гробами, полными праха и костей. Бабушкина старческая красота, то есть красота ее характера, склада ума, старых цельных нравов, доброты и проч., начала бледнеть. Кое-где мелькнет в глаза неразумное упорство, кое-где эгоизм; феодальные замашки ее казались ему животным тиранством, и в минуты уныния он не хотел даже извинить ее ни веком, ни воспитанием.

Тит Никоныч был старый, отживший барин, ни на что не нужный, Леонтий - школьный педант, жена его - развратная дура, вся дворня в Малиновке - жадная стая диких, не осмысленная никакой человеческой чертой.

Весь этот уголок, хозяйство с избами, мужиками, скотиной и живностью, терял колорит веселого и счастливого гнезда, а казался просто хлевом, и он бы давно уехал оттуда, если б... не Вера!

В один такой час хандры он лежал с сигарой на кушетке в комнате Татьяны Марковны. Бабушка, не сидевшая никогда без дела, с карандашом поверяла какие-то, принесенные ей Савельем, счеты.

Перед ней лежали на бумажках кучки овса, ржи. Марфинька царапала иглой клочок кружева, нашитого на бумажке, так пристально, что сжала губы и около носа и лба у ней набежали морщинки. Веры, по обыкновению, не было.

Райский случайно поглядел на Марфиньку и засмеялся. Она покраснела и поглядела на него вопросительно.

- Какую ты смешную рожицу сделала, - сказал он.

- Ну, слава Богу, улыбнулось красное солнышко! - заметила Татьяна Марковна. - А то смотреть тошно.

Он вздохнул.

- Что вздыхаешь-то: на свете, что ли, тяжело жить?

- И так тяжело, бабушка. Ужели вам легко?

- Полно Бога гневить! Видно, в самом деле рожна захотел.

- Хоть бы и рожна, да чтоб шевелилось что-нибудь в жизни, а то настоящий гроб!

- Прости ему, Господи: сам не знает, что говорит! Эй, Борюшка, не накликай беду! Не сладко покажется, как бревно ударит по голове. Да, да, - помолчавши, с тихим вздохом, прибавила она, - это так уж в судьбе человеческой написано - зазнаваться. Пришла и твоя очередь зазнаться: видно, наука нужна. Образумит тебя судьба, помянешь меня!

- Чем же, бабушка: рожном? Я не боюсь. У меня - никого и ничего: какого же мне рожна ждать.

- А вот узнаешь: всякому свой! Иному дает на всю жизнь - и несет его, тянет точно лямку. Вон Кирила Кирилыч... - бабушка сейчас бросилась к любимому своему способу, к примеру: - богат, здоровехонек, весь век хи-хи-хи да ха-ха-ха, да жена вдруг ушла: с тех пор и повесил голову, - шестой год ходит, как тень... А у Егора Ильича...

- У меня нет жены, стало быть, и опасности нет...

- А ты женись!..

- Зачем? Чтоб жена ушла?

- Не все жены уходят: хочешь, я тебя посватаю?

- Нет, благодарю; придумайте для меня другой рожон.

- Судьба придумает! Да сохрани тебя, Господи, полно накликать на себя! А лучше вот что: поедем со мной в город с визитами. Мне проходу не дают, будто я не пускаю тебя. Вице-губернаторша, Нил Андреевич, княгиня: вот бы к ней! Да уж и к бесстыжей надо заехать, к Полине Карповне, чтоб не шипела! А потом к откупщику...

- Это зачем?

- После скажу.

- Зачем, Марфинька, бабушка везет меня к откупщику - не знаешь ли?

- У него дочь невеста - помните, бабушка говорила однажды? Так, верно, хочет сватать вам ее...

- Вот она сейчас и догадалась! Спрашивают тебя: везде поспеешь! - сказала бабушка. - Язык-то стал у тебя востер: сама я не умею, что ли, сказать?

- Э, вот что! Хорошо... - зевая, сказал Райский, - я поеду с визитами, только с тем, чтоб и вы со мной заехали к Марку: надо же ему визит отдать.

Татьяна Марковна молчала.

- Что же вы, бабушка, молчите? Заедем?

- Полно пустяки говорить: напрасно ты связался с ним, - добра не будет, с толку тебя собьет! О чем он с тобой разговаривал?

- Он почти не разговаривал: мы поужинали и легли.

- А денег еще не просил взаймы?

- Просил.

- Ну, так и есть: ты смотри не давай!

- Да уж я дал.

- Дал! - жалостно воскликнула она.

- Вы кстати напомнили о деньгах: он просил сто рублей, а у меня было восемьдесят. Где мои деньги? Дайте, пожалуйста, надо послать ему...

- Борис Павлович! Не я ли говорила тебе, что он только и делает, что деньги занимает! Боже мой! Когда же отдаст?

- Он сказал, что не отдаст.

Она заволновалась, зашевелилась, так что кресло заходило под ней.

- Что ж это такое, говори не говори, он все свое делает! - сказала она, - из рук вон!

- Дайте же денег.

- Ты оброк, что ли, ему платишь?

- Ему есть нечего!

- А ты кормить его взялся? Есть нечего! Цыгане и бродяги всегда чужое едят: всех не накормишь! Восемьдесят рублей!

Татьяна Марковна нахмурилась.

- Нету денег! - коротко сказала она. - Не дам: если не добром, так неволей послушаешься бабушки!

- Вот деспотизм-то! - заметил Райский.

- Что ж, велеть, что ли, закладывать коляску? - спросила, помолчавши, бабушка.

- Зачем?

- А с визитами ехать?

- Вы не делаете по-моему, и я не стану делать по-вашему.

- Сравнил себя со мной! Когда же курицу яйца учат! Грех, грех, сударь! Странный человек, необыкновенный: все свое!

- Не я, а вот вы так необыкновенная женщина!

- Чем это, батюшка, скажи на милость?

- Как чем? Не велите знакомиться, с кем я хочу, деньгами мешаете распоряжаться, как вздумаю, везете, куда мне не хочется, а куда хочется - сами не едете. Ну, к Марку не хотите, я и не приневоливаю вас, и вы меня не приневоливайте.

- Я тебя в хорошие люди везу.

- По мне, они не хорошие.

- Что ж, Маркушка хорош?

- Да, он мне нравится. Живой, свободный ум, самостоятельная воля, юмор...

- Да ну его! - с досадой прибавила она. - Едешь, что ли, со мной к Мамыкину?

- Это еще что за Мамыкин?

- А откупщик, у которого дочь невеста, - вмешалась Марфинька. - Поезжайте, братец: на той неделе у них большой вечер, будут звать нас, - тише прибавила она, - бабушка не поедет, нам без нее нельзя, а с вами пустят...

- Сделай бабушке удовольствие, поезжай! - прибавила Татьяна Марковна.

- А вы сделайте мне удовольствие, не зовите меня.

- Чудной, необыкновенный человек! Я ему сделай удовольствие, а он мне нет.

- Ведь под этим удовольствием кроется замысел женить меня - так ли?

- Ну, хоть бы и так: что же за беда: - я ведь счастья тебе хочу.

- Почему вы знаете, что для меня счастье - жениться на дочери какого-то Мамыкина?

- Она красавица, воспитана в самом дорогом пансионе в Москве. Одних брильянтов тысяч на восемьдесят... Тебе полезно жениться... Взял бы богатое приданое, зажил бы большим домом, у тебя бы весь город бывал, все бы раболепствовали перед тобой, поддержал бы свой род, связи... И в Петербурге не ударил бы себя в грязь... - мечтала почти про себя бабушка.

- А вот я и не хочу раболепства: это гадость! Бабушка! Я думал, вы любите меня - пожелаете чего-нибудь получше, поразумнее...

- Чего тебе: рожна, что ли, в самом деле? Я тебе добра желаю, а ты...

- Хорошо добро, ни с того ни с сего взять чужие деньги, брильянты, да еще какую-нибудь Голендуху Парамоновну в придачу!

- Нет, не Голендуху, а богатую и хорошенькую невесту! Вот что, необыкновенный человек!

- Толкать человека жениться, на ком не знаешь, на ком не хочешь: необыкновенная женщина!

- Ну, Борюшка, не думала я, что из тебя такое чудище выйдет!

- Да не я, бабушка, а вы чудище...

- Ах! - почти в ужасе закричала Марфинька. - Как это вы смеете так называть бабушку!

- А она меня так назвала.

- Она постарше вас, она вам бабушка!

- А что, бабушка, - вдруг обратился он к ней, - если б я стал уговаривать вас выйти замуж?

- Марфинька! Перекрести его: ты там поближе сидишь, - заметила бабушка сердито.

Марфинька засмеялась.

- Право... - шутил Райский.

- Ты буфонишь, а я дело тебе говорила, добра хотела.

- И я добра вам хочу. Вот находят на вас такие минуты, что вы скучаете, ропщете, иногда я подкарауливал и слезы. "Век свой одна, не с кем слова перемолвить, - жалуетесь вы: - внучки разбегутся, маюсь, маюсь весь свой век - хоть бы Бог прибрал меня! Выйдут девочки замуж, останусь как перст" и т.д. А тут бы подле вас сидел почтенный человек, целовал бы у вас руки, вместо вас ходил бы по полям, под руку водил бы в сад, в пикет с вами играл бы... Право, бабушка, что бы вам...

- Полно, Борис Павлович, вздор молоть, - печально, со вздохом сказала бабушка. - Ты моложе был поумнее, вздору не молол.

Она через очки посмотрела на него.

- А Тит Никоныч так и увивается около вас, чуть на вас не молится - всегда у ваших ног! Только подайте знак - и он будет счастливейший смертный!

Марфинька не унималась от смеху. Бабушка немного покраснела.

- Вот как: и жениха нашел! - сказала она небрежно.

- Что ж, - продолжал шутить Райский, - вы живете домком, у вас водятся деньжонки, а он бездомный... вот бы и кстати...

- Так это за то, что у меня деньжонки водятся да дом есть, и надо замуж выходить: богадельня, что ли, ему достался мой дом? И дом не мой, а твой. И он сам не беден...

- А это на что похоже, что вы хотите женить меня из-за денег?

- Ты можешь понравиться девушке, и она тебе тоже: она миленькая...

- Вы с Титом Никонычем тоже друг другу нравитесь, вы тоже миленькая...

- Отвяжись ты со своим Титом Никонычем! - вспыльчиво перебила Татьяна Марковна. - Я тебе добра хотела.

- И я вам тоже!

- Пустомеля, право, пустомеля: слушать тошно! Не хочешь угодить бабушке, - так как хочешь!

- А вы мне отчего не хотите угодить? Я еще не видал дочери Мамыкина и не знаю, какая она, а Тит Никоныч вам нравится, и вы сами на него смотрите как-то любовно...

- А вот еще, - перебила Марфинька, - я вам скажу, братец: когда Тит Никоныч захворает, бабушка сама...

- Ты, сударыня, что, - крикнула бабушка сердито, - молода шутить над бабушкой! Я тебя и за ухо, да в лапти: нужды нет, что большая! Он от рук отбился, вышел из повиновения: с Маркушкой связался - последнее дело! Я на него рукой махнула, а ты еще погоди, я тебя уйму! А ты, Борис Павлыч, женись, не женись - мне все равно, только отстань и вздору не мели. Я вот Тита Никоныча принимать не велю...

- Бедный Тит Никоныч! - комически, со вздохом, произнес Райский и лукаво взглянул на Марфиньку.

- Ну, вот, бабушка, наконец вы договорились до дела, до правды: "женись, не женись - как хочешь!" Давно бы так. Стало быть, и ваша и моя свадьба откладываются на неопределенное время.

- "Дело, правда!" - ворчала бабушка: - вот посмотрим, как ты проживешь!

- По-своему, бабушка.

- Хорошо ли это?

- А как же: ужели по-чужому?

- Как люди живут.

- Какие люди? Разве здесь есть люди?

В это время Василиса вошла и доложила, что гости пришли: "Колчинский барчонок..."

- Это Николай Андреевич Викентьев: проси! "Какие люди!" Хоть бы вот человек: Господи, не клином мир сошелся! - сказала Бережкова.

Марфинька немного покраснела и поправила платье, косынку и мельком бросила взгляд в зеркало. Райский тихонько погрозил ей пальцем; она покраснела еще сильнее.

- Что вы, братец... вы... опять... - начала она и не кончила.

Василиса пошла было и воротилась поспешно.

- Еще пришел этот... что ночевал здесь, - сказала она Райскому, - спрашивает вас!

- Уж не Маркушка ли опять? - с ужасом спросила бабушка.

- Он и есть! - подтвердила Василиса.

- Вот это люди, так люди! - сказал Райский и поспешил к себе.

- Как обрадовался, как бросился! Нашел человека! Деньги-то не забудь взять с него назад! Да не хочет ли он трескать? Я бы прислала... - крикнула ему вслед бабушка.

XVIII

В комнату вошел или, вернее, вскочил - среднего роста, свежий, цветущий, красиво и крепко сложенный молодой человек, лет двадцати трех, с темно-русыми, почти каштановыми волосами, с румяными щеками и с серо-голубыми, вострыми глазами, с улыбкой, показывавшей ряд белых, крепких зубов. В руках у него был пучок васильков и еще что-то бережно завернутое в носовой платок. Он все это вместе со шляпой положил на стул.

- Здравствуйте, Татьяна Марковна, здравствуйте, Марфа Васильевна! - заговорил он, целуя руку у старушки, потом у Марфиньки, хотя Марфинька отдернула свою, но вышло так, что он успел дать летучий поцелуй. - Опять нельзя - какие вы!.. - сказал он. - Вот я принес вам...

- Что это вы пропали: вас совсем не видать? - с удивлением, даже строго, спросила Бережкова. - Шутка ли, почти три недели!

- Мне никак нельзя было, губернатор не выпускал никуда; велели дела канцелярии приводить в порядок... - говорил Викентьев так торопливо, что некоторые слова даже не договаривал.

- Пустяки, пустяки! Не слушайте, бабушка: у него никаких дел нет... сам сказывал, - вмешалась Марфинька.

- Ей-Богу, ах, какие вы: дела по горло было! У нас новый правитель канцелярии поступает - мы дела скрепляли, описи делали.. Я пятьсот дел по листам скрепил. Даже по ночам сидели... ей-Богу...

- Да не божитесь! Что это у вас за привычка божиться по пустякам: грех какой, - строго остановила его Бережкова

- Как по пустякам: вон Марфа Васильевна не верят! А я, ей-Богу...

- Опять!

- Правда ли, Татьяна Марковна, правда ли, Марфа Васильевна, что у вас гость: Борис Павлович приехал? Не он ли это. я встретил сейчас, прошел по коридору? Я нарочно пришел...

- Вот видите, бабушка? - перебила Марфинька. - Он пришел братца посмотреть, а без этого долго бы пропадал! Что?

- Ах, Марфа Васильевна, какие вы! Я лишь только вырвался, так и прибежал! Я просился, просился у губернатора - не пускает: говорит, не пущу до тех пор, пока не кончите дела! У маменьки не был: хотел к ней пообедать в Колчино съездить - и то пустил только вчера, ей-Богу...

- Здорова ли маменька? Что, у ней лишаи прошли?

- Проходят, покорно благодарю. Маменька кланяется вам, просит вас не забыть день ее именин...

- Покорно благодарю! Уж не знаю, соберусь ли я сама, стара, да и через Волгу боюсь ехать. А девочки мои...

- Мы без вас, бабушка, не поедем, - сказала Марфинька, - я тоже боюсь переезжать Волгу.

- Не стыдно ли трусить? - говорил Викентьев. - Чего вы боитесь! Я за вами сам приеду на нашем катере... Гребцы у меня все песенники!..

- С вами ни за что и не поеду, вы не посидите ни минуты покойно в лодке... Что это шевелится у вас в бумаге? - вдруг спросила она. - Посмотрите, бабушка... ах, не змея ли?

- Это я вам принес живого сазана, Татьяна Марковна: сейчас выудил сам. Ехал к вам, а там на речке, в осоке, вижу, сидит в лодке Иван Матвеич. Я попросился к нему, он подъехал, взял меня, я и четверти часа не сидел - вот какого выудил! А это вам, Марфа Васильевна, дорогой вон тут во ржи нарвал васильков...

- Не надо, вы обещали без меня не рвать, а вот теперь слишком две недели не были, васильки все посохли: вон какая дрянь!

- Пойдемте сейчас нарвем свежих!..

- Дайте срок! - остановила Бережкова. - Что это вам не сидится? Не успели носа показать, вон еще и лоб не простыл, а уж в ногах у вас так и зудит? Чего вы хотите позавтракать? Кофе, что ли, или битого мяса? А ты, Марфинька, поди узнай, не хочет ли тот... Маркушка... чего-нибудь? Только сама не показывайся, а Егорку пошли узнать...

- Нет, нет, ничего не хочу, - заторопился Викентьев, - я съел целый пирог перед тем, как ехать сюда...

- Видите, какой он, бабушка! - сказала Марфинька. - Пирог съел!

И сама пошла исполнить поручение бабушки, потом воротилась, сказав, что ничего не надо и что гость скоро собирается уйти.

- А здесь не накормили бы вас! - упрекнула Татьяна Марковна: - что вы назавтракались да пришли?

Викентьев сунулся было к Марфиньке. - Заступитесь за меня! - сказал он.

- Не подходите, не подходите, не трогайте! - сердито говорила Марфинька.

Он не сидел, не стоял на месте, то совался к бабушке, то бежал к Марфиньке и силился переговорить обеих. Почти в одну и ту же минуту лицо его принимало серьезное выражение, и вдруг разливался по нем смех и показывались крупные белые зубы, на которых от торопливости его говора, или от смеха, иногда вскакивал и пропадал пузырь.

- Я ведь съел пирог оттого, что под руку подвернулся. Кузьма отворил шкаф, а я шел мимо - вижу пирог, один только и был...

- Вам стало жаль сироту, вы и съели? - договорила бабушка. Все трое засмеялись.

- Нет ли варенья, Марфа Васильевна: я бы поел...

- Вели принести - как не быть? А битого мяса не станете? Вчерашнее жаркое есть, цыплята...

- Вот бы цыпленка хорошо...

- Не давайте ему, бабушка: что его баловать? Не стоит... - Но сама пошла было из комнаты.

- Нет, нет, Марфа Васильевна, и точно не надо, вы только не уходите: я лучше обедать буду. Можно мне пообедать у вас, Татьяна Марковна?

- Нет, нельзя, - сказала Марфинька.

- А ты не шути этим, - остановила ее бабушка, - он, пожалуй, и убежит. И видно, что вы давно не были, - обратилась она к Викентьеву, - стали спрашивать позволения отобедать!

- Покорно благодарю-с!.. Марфа Васильевна! Куда вы? Постойте, постойте, и я с вами!..

- Не надо, не надо, не хочу! - говорила она. - Я велю вам зажарить вашего сазана и больше ничего не дам к обеду.

Она двумя пальцами взяла за голову рыбу, а когда та стала хлестать хвостом взад и вперед, она с криком: - Ай, ай! - выронила ее на пол и побежала по коридору.

Он бросился за ней, и через минуту оба уже где-то хохотали, а еще через минуту послышались вверху звуки резвого вальса на фортепиано, с топотом ног над головой Татьяны Марковны, а потом кто-то точно скатился с лестницы, а дальше промчались по двору и бросились в сад, сначала Марфинька, за ней Викентьев, и звонко из саду доносились их говор, пение и смех.

Бабушка поглядела в окно и покачала головой. На дворе куры, петухи, утки с криком бросились в стороны, собаки с лаем поскакали за бегущими, из людских выглянули головы лакеев, женщин и кучеров, в саду цветы и кусты зашевелились точно живые, и не на одной гряде или клумбе остался след вдавленного каблука или маленькой женской ноги, два-три горшка с цветами опрокинулись, вершины тоненьких дерев, за которые хваталась рука, закачались, и птицы все до одной от испуга улетели в рощу.

А через четверть часа оба смирно сидели, как ни в чем не бывало, около бабушки и весело смотрели кругом и друг на друга: он, отирая пот с лица, она, обмахивая себе платком лоб и щеки.

- Хороши оба: на что похожи! - упрекала бабушка.

- Это все он, - жаловалась Марфинька: - погнался за мной! Прикажите ему сидеть на месте.

- Нет, не я, Татьяна Марковна: они велели мне уйти в сад, а сами прежде меня побежали: я хотел догнать, а они...

- Он мужчина, а тебе стыдно, ты не маленькая! - журила бабушка.

- Вот видите, что я из-за вас терплю! - сказала Марфинька.

- Ничего, Марфа Васильевна, бабушки всегда немного ворчат - это их священная обязанность...

Бабушка услыхала.

- Что, что, сударь? - полусерьезно остановила его Татьяна Марковна. - Подойдите-ка сюда, я вместо маменьки уши надеру, благо ее здесь нет, за этакие слова!

- Извольте, извольте, Татьяна Марковна, ах, надерите, пожалуйста! Вы только грозите, а никогда не выдерете...

Он подскочил к старушке и наклонил голову.

- Надерите, бабушка, побольнее, чтоб неделю красные были! - учила Марфинька.

- Ну, вы надерите!, - сказал он ей, подставляя голову.

- Когда вы провинитесь передо мной, тогда надеру.

- Постойте еще, я Нилу Андреевичу пожалуюсь, перескажу, что вы сказали теперь... А еще любимец его! - говорила Татьяна Марковна.

Викентьев сделал важную мину, стал посреди комнаты, опустил бороду в галстух, сморщился, поднял палец вверх и дряблым голосом произнес: - Молодой человек! Твои слова потрясают авторитет старших!..

Должно быть, очень было похоже на Нила Андреевича, потому что Марфинька закатилась смехом, а бабушка нахмурила было брови, но вдруг добродушно засмеялась и стала трепать его по плечу.

- В кого это ты, батюшка, уродился такой живчик, да на все гораздый? - ласково говорила она. - Батюшка твой, царство ему небесное, был такой серьезный, слова на ветер не скажет, и маменьку отучил смеяться.

- Ах, Марфа Васильевна, - заговорил Викентьев, - я достал вам новый романс и еще журнал, повесть отличная... забыл совсем...

- Где же они?

- В лодке у Ивана Матвеича оставил, все из-за этого сазана! Он у меня трепетался в руках - я книгу и ноты забыл... Я побегу сейчас - может быть, он еще на речке сидит - и принесу...

Он побежал было и опять воротился.

- Я дамское седло достал, Марфа Васильевна: вам верхом ездить: графский берейтор берется в месяц вас выучить - хотите, я сейчас привезу...

- Ах, какой вы милый, какой вы добрый! - не вспомнись от удовольствия, сказала Марфинька. - Как весело будет... ах, бабушка!

- Кто тебе позволит так проказничать? - строго заметила бабушка. - А вы что это, в своем ли уме: девушке на лошади ездить?

- А Марья Васильевна, а Анна Николаевна - как же ездят они?..

- Ну им и отдайте ваше седло! Сюда не заносите этих затей: пока жива, не позволю. Этак, пожалуй, и до греха недолго: курить станет.

Марфинька надулась, а Викентьев постоял минуты две в недоумении, почесывая то затылок, то брови, потом вместо того, чтоб погладить волосы, как делают другие, поерошил их, расстегнул и застегнул пуговицу у жилета, вскинул легонько фуражку вверх и, поймав ее, выпрыгнул из комнаты, сказавши:

- Я за нотами и за книгой - сейчас прибегу... - и исчез.

Марфинька хотела тоже идти, но бабушка удержала ее.

- Послушай, душечка, поди сюда, что я тебе скажу, - заговорила она ласково и немного медлила, как будто не решалась говорить.

Марфинька подошла, и бабушка поправляла ей волосы, растрепавшиеся немного от беготни по саду, и глядела на нее, как мать, любуясь ею.

- Что вы, бабушка? - вдруг спросила Марфинька, с удивлением вскинувши на старушку глаза и ожидая, к чему ведет это предисловие.

- Ты у меня добрая девочка, уважаешь каждое слово бабушки... не то что Верочка...

- Верочка тоже уважает вас: напрасно вы на нее...

- Ну, ты ее заступница! Уважает, это правда, а думает свое, значит, не верит мне: бабушка-де стара, глупа, а мы молоды, - лучше понимаем, много учились, все знаем, все читаем. Как бы она не ошиблась... Не все в книгах написано!

Бережкова задумчиво вздохнула.

- Что же вы хотели сказать мне? - с любопытством спросила Марфинька.

- А вот что: ты взрослая девушка, давно невеста: так ты будь немножко пооглядчивее...

- Как это пооглядчивее, бабушка?

- Погоди, не перебивай меня. Ты вот резвишься, бегаешь, точно дитя, с ребятишками возишься...

- Разве я все бегаю? Ведь я и работаю, шью, вышиваю, разливаю чай, хозяйством занимаюсь...

- Опять перебила! Знаю, что ты умница, - ты клад, дай Бог тебе здоровья, - и бабушки слушаешься! - повторила свой любимый припев старушка.

- Так за что же вы браните меня?

- Погоди, дай сказать слово! Где же я браню? Я говорю только, чтоб ты была посерьезнее...

- Как, уж и бегать нельзя: это разве грех? А вон братец говорит...

- Что он говорит?

- Что я слишком уж... послушная, без бабушки ни на шаг...

- А ты не слушай его: он там насмотрелся на каких-нибудь англичанок да полячек! Те еще в девках одни ходят по улицам, переписку ведут с мужчинами и верхом скачут на лошадях. Этого, что ли, братец хочет? Вот постой, я поговорю с ним...

- Нет, бабушка, не говорите, - он рассердится, что я пересказала вам...

- И хорошо сделала, и всегда так делай! Мало ли что он наговорит, братец твой! Видишь что: смущать вздумал девочку!

- Разве я девочка? - обидчиво заметила Марфинька. - Мне четырнадцать аршин на платье идет... Сами говорите, что я невеста!

- Правда, ты выросла, да сердце у тебя детское, и дай Бог, чтоб долго таким осталось! А поумнеть немного не мешает.

- А зачем, бабушка: разве я дура? Братец говорит, что я проста, мила... что я хороша и умна как есть, что я...

Она остановилась.

- Ну, что еще?

- Что я "естественная"!..

Татьяна Марковна помолчала, по-видимому, толкуя себе значение этого слова. Но оно почему-то ей не понравилось.

- Братец твой пустяки говорит, - сказала она.

- Ведь он умный-преумный, бабушка.

- Ну, да; умней всех в городе. И бабушка у него глупа: воспитывать меня хочет! Нет, ты старайся поумнеть мимо него, живи своим умом.

- Господи! Ужели я дура такая?

- Нет, нет, ты, может быть, поумнее многих умниц... - бабушка взглянула по направлению к старому дому, где была Вера, - да ум-то у тебя в скорлупе, а пора смекать...

- Зачем же, бабушка?

- А хоть бы затем, внучка, чтоб суметь понять речи братца и ответить на них порядком. Он, конечно, худого тебе не пожелает; смолоду был честен и любил вас обеих; вон имение отдает, да много болтает пустого...

- Не все же он пустое болтает: иногда так умно и хорошо говорит...

- И Полина Карповна не дура: тоже хорошо говорит. Я не сравниваю Борюшку с этой козой, а хочу сказать, - острота остротой, а ум умом! Вот ты и поумней настолько, чтоб знать, когда твой братец говорит с остротой, когда с умом. На остроту смейся, отвечай остротой, а умную речь принимай к сердцу. Острота фальшива, принарядится красным словцом, смехом, ползет, как змей, в уши, норовит подкрасться к уму и помрачить его, а когда ум помрачен, так и сердце не в порядке. Глаза смотрят, да не видят, или видят не то...

- За что же вы, бабушка, браните меня? - с нетерпением спросила Марфинька.

У ней даже навернулись слезы.

- Вы говорите: не хорошо бегать, возиться с детьми, петь - ну, не стану...

- Боже тебя сохрани! Бегать, пользоваться воздухом - здорово. Ты весела, как птичка, и дай Бог тебе остаться такой всегда, люби детей, пой, играй...

- Так за что же браните?

- Не браню, а говорю только: знай всему меру и пору. Вот ты давеча побежала с Николаем Андреевичем...

Марфинька вдруг покраснела, отошла и села в угол. Бабушка пристально поглядела на нее и начала опять, тоном ниже и медленнее...

- Это не беда: Николай Андреич прекрасный, добрый - и шалун, такой же резвый, как ты, а ты у меня скромница, лишнего ни себе, ни ему не позволишь. Куда бы вы ни забежали вдвоем, что бы ни затеяли, я знаю, что он тебе не скажет непутного, а ты и слушать не станешь...

- Не прикажите ему приходить! - сердито заметила Марфинька. - Я с ним теперь слова не скажу...

- Это хуже: и он, и люди, Бог знает, что подумают. А ты только будь пооглядчивее, - не бегай по двору да по саду, чтоб люди не стали осуждать: "Вон, скажут, девушка уж невеста, а повесничает, как мальчик, да еще с посторонним..."

Марфинька вспыхнула.

- Ты не красней: не от чего! Я тебе говорю, что ты дурного не сделаешь, а только для людей надо быть пооглядчивее! Ну, что надулась: поди сюда, я тебя поцелую!

Бережкова поцеловала Марфиньку, опять поправила ей волосы, все любуясь ею, и ласково взяла ее за ухо.

- Николай Андреич сейчас придет, - сказала Марфинька, - а я не знаю, как теперь мне быть с ним. Станет звать в сад, я не пойду, в поле - тоже не пойду и бегать не стану. Это я все могу. А если станет смешить меня - я уж не утерплю, бабушка, - засмеюсь, воля ваша! Или запоет, попросит сыграть: что я ему скажу?

Бабушка хотела отвечать, но в эту минуту ворвался в комнату Викентьев, весь в поту, в пыли, с книгой и нотами в руках. Он положил и то и другое на стол перед Марфинькой.

- Вот теперь уж... - торопился он сказать, отирая лоб и смахивая платком пыль с платья, - пожалуйте ручку! Как бежал - собаки по переулку за мной, чуть не съели...

Он хотел взять Марфиньку за руку, но она спрятала ее назад, потом встала со стула, сделала реверанс и серьезно, с большим достоинством произнесла:

- Je vous remercie m-r Викентьев: vous etes bien aimable [Благодарю вас, г-н Викентьев: вы очень любезны (фр.)].

Он вытаращил глаза на нее, потом на бабушку, потом опять на нее, поерошил волосы, взглянул мельком в окно, вдруг сел и в ту же минуту вскочил.

- Марфа Васильевна, - заговорил он, - пойдемте в залу, к террасе - смотреть: сейчас молодые проедут...

- Нет, - важно сказала она, - merci, я не пойду: девице неприлично высовываться на балкон и глазеть...

- Ну, пойдемте же разбирать новый романс...

- Нет, благодарю, я ужо́ попробую одна или при бабушке.

- Пойдемте к роще - сядем там: я почитаю вам новую повесть.

Он взял книгу.

- Как это можно! - строго сказала Марфинька и взглянула на бабушку. - Дитя, что ли, я?..

- Что это такое, Татьяна Марковна? - говорил растерянный Викентьев. - Житья нет от Марфы Васильевны!

Викентьев посмотрел на них обеих пристально, потом вдруг вышел на середину комнаты, сделал сладкую мину, корпус наклонил немного вперед, руки округлил, шляпу взял под мышку.

- Mille pardons, mademoiselle, de vous avoir derangee [Тысяча извинений, сударыня, за беспокойство (фр.)], - говорил он, силясь надеть перчатки, но большие, влажные от жару руки не шли в них.

- Sacrebleu, cа n'entre pas - oh, mille pardons, mademoiselle... [Проклятье! Не надеваются - о, простите, сударыня... (фр.)]

- Полно вам, проказник, принеси ему варенья, Марфинька!

- Oh, Madame, je suis bien reconnaissant. Mademoiselle; je vous prie, restez de grace! [О, сударыня, я вам очень признателен. Прошу вас, сударыня, пожалуйста, останьтесь (фр.)] - бросился он, почтительно устремляя руки вперед, чтоб загородить дорогу Марфиньке, которая пошла было к дверям.

- Vraiment; je ne puis pas: j'ai des visites a faire... Ah, diable; ca n'entre pas!.. [Но я, право, не могу: я должен посетить... А, черт, не надеваются! (фр.)]

Марфинька крепилась, кусала губы, но смех прорвался.

- Вот он какой, бабушка, - жаловалась она, - теперь m-r Шарля представляет: как тут утерпеть!

- А что, похоже? - спросил Викентьев.

- Полно вам, божьи младенцы! - сказала Татьяна Марковна, у которой морщины превратились в лучи, и улыбка озарила лицо. - Подите, Бог с вами, делайте что хотите!

XIX

На Марфиньку и на Викентьева точно живой водой брызнули. Она схватила ноты, книгу, а он шляпу, и только было бросились к дверям, как вдруг снаружи, со стороны проезжей дороги, раздался и разнесся по всему дому чей-то дребезжащий голос.

- Татьяна Марковна! Высокая и сановитая владычица сих мест! Прости дерзновенному, ищущему предстать пред твои очи и облобызать прах твоих ног! Приими под гостеприимный кров твой странника, притекша издалеча вкусить от твоея трапезы и укрыться от зноя полдневного! Дома ли Богом хранимая хозяйка сей обители?.. Да тут никого нет!

Голова показалась с улицы в окно столовой. Все трое, Татьяна Марковна, Марфинька и Викентьев, замерли, как были, каждый в своем положении.

- Боже мой, Опенкин! - воскликнула бабушка почти в ужасе. - Дома нет, дома нет! На целый день за Волгу уехала! - шепотом диктовала она Викентьеву.

- Дома нет, на целый день за Волгу уехала! - громко повторил Викентьев, подходя к окну столовой.

- А! Нашему Николаю Андреевичу, любвеобильному и надеждами чреватому, села Колчина и многих иных обладателю! - говорил голос. - Да прилипнет язык твой к гортани, зане ложь изрыгает! И возница, и колесница дома, а стало быть, и хозяйка в сем месте или окрест обретается. Посмотрим и поищем, либо пождем, дондеже из весей и пастбищ, и из вертограда в храмину паки вступит.

- Что делать, Татьяна Марковна? - торопливо и шепотом спрашивал Викентьев. - Опенкин пошел на крыльцо, сюда идет.

- Нечего делать, - с тоской сказала бабушка, - надо пустить. Чай, голоднехонек, бедный! Куда он теперь в этакую жару потащится? Зато уж на целый месяц отделаюсь! Теперь его до вечера не выживешь!

- Ничего, Татьяна Марковна, он напьется живо и потом уйдет на сеновал спать. А после прикажите Кузьме отвезти его в телеге домой...

- Матушка, матушка! - нежным, но сиплым голосом говорил, уже входя в кабинет, Опенкин. - Зачем сей быстроногий поверг меня в печаль и страх! Дай ручку, другую! Марфа Васильевна! Рахиль прекрасная, ручку, ручку...

- Полно, Аким Акимыч, не тронь ее! Садись, садись - ну, будет тебе! Что, устал - не хочешь ли кофе?

- Давно не видал тебя, наше красное солнышко: в тоску впал! - говорил Опенкин, вытирая клетчатым бумажным платком лоб. - Шел, шел - и зной палит, и от жажды и голода изнемог, а тут вдруг: "За Волгу уехала!" Испужался, матушка, ей-Богу, испужался: экой какой, - набросился он на Викентьева: - невесту тебе за это рябую! Красавица вы, птичка садовая, бабочка цветная! - обратился он опять к Марфиньке. - Изгоните вы его с ясных глаз долой, злодея безжалостного - ох, ох, Господи, Господи! Что, матушка, за кофе: не к роже мне! А ют если б ангел сей небесный из сахарной ручки удостоил поднести...

- Водки? - живо перебил Викентьев.

- Водки! - передразнил Опенкин. - С месяц ее не видал, забыл, чем пахнет. Ей-Богу, матушка! - обратился он к бабушке. - Вчера у Горошкина насильно заставляли: бросил все, без шапки ушел!

- Чего же ты хочешь, Аким Акимыч?

- Вот если б из ангельских ручек мадерцы рюмочку-другую...

- Вели, Марфинька, подать: там вчера только что почали бутылку от итальянца...

- Нет, нет, постой, ангел, не улетай! - остановил он Марфиньку, когда та направилась было к двери. - Не надо от итальянца, не в коня корм! Не проймет, не почувствую: что мадера от итальянца, что вода - все одно! Она десять рублей стоит: не к роже! Удостой, матушка, от Ватрухина, от Ватрухина - в два с полтиной медью!

- Какая же это мадера: он сам ее делает, - заметил Викентьев.

- То и ладно, то и ладно: значит, приспособился к потребностям государства, вкус угадал, город успокоивает. Теперь война, например, с врагами: все двери в отечестве на запор. Ни человек не пройдет, ни птица не пролетит, ни амбре никакого не получишь, ни кургузого одеяния, ни марго, ни бургонь - заговейся! А в сем богоспасаемом граде источник мадеры не иссякнет у Ватрухина! Да здравствует Ватрухин! Пожалуйте, сударыня, Татьяна Марковна, ручку!

Он схватил старушку за руку, из которой выскочил и покатился по полу серебряный рубль, приготовленный бабушкой, чтоб послать к Ватрухину за мадерой.

- Да ну, Бог с тобой, какой ты беспокойный: сидел бы смирно! - с досадой сказала бабушка. - Марфинька, вели сходить к Ватрухину, да постой, на вот еще денег, вели взять две бутылки: одной, я думаю, мало будет...

- Мудрость, мудрость глаголет твоими устами: ручку... - говорил Опенкин.

- Где побывал это время, Аким Акимыч, что поделывал, горемычный?

- Где! - со вздохом повторил Опенкин. - Везде и нигде, витаю, как птица небесная! Три дня у Горошкиных, перед тем у Пестовых, а перед тем и не помню!

Он вздохнул опять и махнул рукой.

- Что дома не сидишь?

- Эх, матушка, рад бы душой, да ведь ты знаешь сама: ангельского терпения не станет.

- Знаю, знаю, да не сам ли ты виноват тоже: не все же жена?

- Ну, иной раз и сам: правда, святая правда! Где бы помолчать, пожалуй, и пронесло бы, а тут зло возьмет, не вытерпишь, и пошло! Сама посуди: сядешь в угол, молчишь: "Зачем сидишь, как чурбан, без дела?" Возьмешь дело в руки: "Не трогай, не суйся, где не спрашивают!" Ляжешь: "Что ты все валяешься?" Возьмешь кусок в рот: "Только жрешь!" Заговоришь: "Молчи лучше!" Книжку возьмешь: вырвут из рук да швырнут на пол! Вот мое житье - как перед Господом Богом! Только и света, что в палате да по добрым людям.

Принесли вино. Марфинька налила рюмку и подала Опенкину.

Он, с жадностью, одной дрожащей рукой, осторожно и плотно прижал ее к нижней губе, а другую руку держал в виде подноса под рюмкой, чтоб не пролить ни капли, и залпом опрокинул рюмку в рот, потом отер губы и потянулся к ручке Марфиньки, но она ушла и села в свой угол.

Опенкин в нескольких словах сам рассказал историю своей жизни. Никто никогда не давал себе труда, да и не нужно никому было разбирать, кто прав, кто виноват был в домашнем разладе, он или жена.

Он ли пьянством сначала вывел ее из терпения, она ли характером довела его до пьянства? Но дело в том, что он дома был как чужой человек, приходивший туда только ночевать, а иногда пропадавший по нескольку дней.

Он предоставил жене получать за него жалованье а палате и содержать себя и двоих детей, как она знает, а сам из палаты прямо шел куда-нибудь обедать и оставался там до ночи или на ночь, и на другой день, как ни в чем не бывало, шел в палату и скрипел пером, трезвый, до трех часов. И так проживал свою жизнь по людям.

К нему все привыкли в городе, и почти везде, кроме чопорных домов, принимали его, ради его безобидного нрава, домашних его несогласий и ради провинциального гостеприимства. Бабушка не принимала его только, когда ждала "хороших гостей", то есть людей поважнее в городе.

Она никогда бы не пустила его к себе ради пьянства, которого терпеть не могла, но он был несчастлив, и притом, когда он становился неудобен в комнате, его без церемонии уводили на сеновал или отводили домой.

Запереть ему совсем двери было не в нравах провинции вообще и не в характере Татьяны Марковны в особенности, как ни тяготило ее присутствие пьяного в комнате, его жалобы и вздохи.

Райский помнил, когда Опенкин хаживал, бывало, в дом его отца с бумагами из палаты.

Тогда у него не было ни лысины, ни лилового носа. Это был скромный и тихий человек из семинаристов, отвлеченный от духовного звания женитьбой по любви на дочери какого-то асессора, не желавшей быть ни дьяконицей, ни даже попадьей.

Но Райский не счел нужным припоминать старого знакомства, потому что не любил, как и бабушка, пьяных, однако он со стороны наблюдал за ним и тут же карандашом начертил его карикатуру.

Опенкин за обедом, пока еще не опьянел, продолжал чествовать бабушку похвалами, называл Верочку с Марфинькой небесными горлицами, потом, опьяневши, вздыхал, сопел, а после обеда ушел на сеновал спать.

Чай он пил с ромом, за ужином опять пил мадеру, и когда все гости ушли домой, а Вера с Марфинькой по своим комнатам, Опенкин все еще томил Бережкову рассказами о прежнем житье-бытье в городе, о многих стариках, которых все забыли, кроме него, о разных событиях доброго старого времени, наконец, о своих домашних не-счастиях, и все прихлебывал холодный чай с ромом или просил рюмочку мадеры.

Снисходительная старушка не решалась напомнить ему о позднем часе, ожидая, что он догадается. Но он не догадывался.

Она несколько раз уходила и, наконец, совсем ушла и подсылала то Марину, то Якова потушить свечи; кроме одной, закрыть ставни: все не действовало.

Он заговаривал и с Яковом, и с Мариной.

- А ну, что, Маринушка: скоро ли позовешь в кумовья? Я все жду, вот бы выпил на радостях...

- Будет с вас: и так глаза-то налили! Барыня почивать хочет, говорит, пора вам домой... - ворчала Марина, убирая посуду.

- Хулу глаголешь, нечестивая. Татьяна Марковна не изгоняет гостей: гость - священная особа... Татьяна Марковна! - заорал он во все горло. - Ручку пожалуйте недостойному...

- Что это за срам, как орете: разбудите барышень! - сказала ему Василиса, посланная барыней унять его.

- Голубочки небесные! - сладеньким голосом начал Опенкин. - Почивают, спрятав головки под крылышко! Маринушка! Поди, дай, обниму тебя...

- Ну вас, подите, говорят вам: вот даст вам знать жена, как придете домой...

- Избиет, избиет, яко младенца, Маринушка!

Он начал хныкать и всхлипывать.

- Дай мадерцы: выпил бы из твоих золотых ручек! - плача говорил он.

- Нету: видите, бутылка пустая! Выкатили всю на лоб себе!

- Ну, ромцу, сударушка: ты мне ни разу не поднесла...

- Вот еще, пойду в буфет рому доставать! Ключи у барышни...

- Давай, шельма! - закричал опять во все горло Опенкин.

Вскоре из спальни вышла Татьяна Марковна, в ночном чепце и салопе.

- Что это, в уме ли ты, Аким Акимыч? - строго сказала она.

- Матушка, матушка! - завопил Опенкин, опускаясь на колени и хватая ее за ноги. - Дай ножку, благодетельница, прости...

- Пора домой: здесь не кабак - что это за срам! Вперед не велю принимать...

- Матушка! Кабак! Кабак! Кто говорит кабак? Это храм мудрости и добродетели. Я честный человек, матушка: да или нет? Ты только изреки - честный я или нет? Обманул я, уязвил, налгал, наклеветал, насплетничал на ближнего? Изрыгал хулу, злобу? Николи! - гордо произнес он, стараясь выпрямиться. - Нарушил ли присягу в верности царю и отечеству? Производил поборы, извращал смысл закона, посягал на интерес казны? Николи! Мухи не обидел, матушка: безвреден, яко червь пресмыкающийся...

- Ну, вставай, вставай и ступай домой! Я устала, спать хочу...

- Да почиет благословение Божие над тобой, праведница!

- Яков, вели Кузьме проводить домой Акима Акимыча! - приказывала бабушка. - И проводи его сам, чтоб он не ушибся! Ну, прощай, Бог с тобой: не кричи, ступай, девочек разбудишь.

- Матушка, ручку, ручку! Горлицы, горлицы небесные...

Бережкова ушла, нисколько не смущаясь этим явлением, которое повторялось ежемесячно и сопровождалось все одними и теми же сценами. Яков стал звать Опенкина, стараясь, с помощью Марины, приподнять его с пола.

- А! Богобоязненный Иаков! - продолжал Опенкин. - Приими на лоно свое недостойного Иоакима и поднеси из благочестивых рук своих рюмочку ямайского...

- Пойдемте, не шумите: барыню опять разбудите, пора домой!

- Ну, ну... ну... - твердил Опенкин, кое-как барахтаясь и поднимаясь с пола, - пойдем, пойдем. Зачем домой, дабы змея лютая язвила меня до утрия? Нет, пойдем к тебе, человече: я поведаю ти, како Иаков боролся с Богом...

Яков любил поговорить о "божественном", и выпить тоже любил, и потому поколебался.

- Ну, ладно, пойдемте ко мне, а здесь не пригоже оставаться, - сказал он.

Опенкин часа два сидел у Якова в прихожей. Яков тупо и углубленно слушал эпизоды из священной истории; даже достал в людской и принес бутылку пива, чтобы заохотить собеседника к рассказу. Наконец Опенкин, кончив пиво, стал поминутно терять нить истории и перепутал до того, что Самсон у него проглотил кита и носил его три дня во чреве.

- Как... позвольте, - задумчиво остановил его Яков, - кто кого проглотил?

- Человек, тебе говорят: Самсон, то бишь - Иона!

- Да ведь кит большущая рыба: сказывают, в Волге не уляжется...

- А чудо-то на что?

- Не другую ли рыбу проглотил человек? - изъявил Яков сомнение.

Но Опенкин успел захрапеть.

- Проглотил, ей-Богу, право, проглотил! - бормотал он несвязно в просонье.

- Да кто кого: фу ты, Боже мой, - скажете ли вы? - допытывался Яков.

- Поднеси из благочестивых рук... - чуть внятно говорил Опенкин, засыпая.

- Ну, теперь ничего не добьешься. Пойдемте.

Он старался растолкать гостя, но тот храпел. Яков сходил за Кузьмой и вдвоем часа четыре употребили на то, чтоб довести Опенкина домой, на противоположный конец города. Там, сдав его на руки кухарке, они сами на другой день к обеду только вернулись домой.

Яков с Кузьмой провели утро в слободе, под гостеприимным кровом кабака. Когда они выходили из кабака, то Кузьма принимал чрезвычайно деловое выражение лица, и чем ближе подходил к дому, тем строже и внимательнее смотрел вокруг, нет ли беспорядка какого-нибудь, не валяется ли что-нибудь лишнее, зря, около дома, трогал замок у ворот, цел ли он. А Яков все искал по сторонам глазами, не покажется ли церковный крест вдалеке, чтоб помолиться на него.

XX

Терпение Райского разбилось о равнодушие Веры, и он впал в уныние, стал опять терзаться тупой и бесплодной скукой. От скуки он пробовал чертить разные деревенские сцены карандашом, набросал в альбом почти все пейзажи Волги, какие видел из дома и с обрыва, писал заметки в свои тетради, записал даже Опенкина и, положив перо, спросил себя: "Зачем он записал его? Ведь в роман он не годится: нет ему роли там. Опенкин - старый, выродившийся провинциальный тип, гость, которого не знают, как выжить: что ж тут интересного? И какой это роман! И как пишут эти романисты? Как у них выходит все слито, связано между собой, так что ничего тронуть и пошевелить нельзя? А я как будто в зеркале вижу только себя! Как это глупо! Не умею! Неудачник я!"

Он стал припоминать свои уроки в академии, студии, где рисуют с бюстов. Наконец упрямо привязался к воспоминанию о Беловодовой, вынул ее акварельный портрет, стараясь привести на память последний разговор с нею, и кончил тем, что написал к Аянову целый ряд писем - литературных произведений в своем роде, требуя от него подробнейших сведений обо всем, что касалось Софьи: где, что она, на даче или в деревне? Посещает ли он ее дом? Вспоминает ли она о нем? Бывает ли там граф Милари - и прочее и прочее - все, все.

Всем этим он надеялся отделаться от навязчивой мысли о Вере.

Отослав пять-шесть писем, он опять погрузился в свой недуг - скуку. Это не была скука, какую испытывает человек за нелюбимым делом, которое навязала на него обязанность и которой он предвидит конец.

Это тоже не случайная скука, постигающая кого-нибудь в случайном положении - в болезни, в утомительной дороге, в карантине; там впереди опять виден конец.

Мог бы он заняться делом: за делом скуки не бывает.

"Но дела у нас, у русских, нет, - решил Райский, - а есть мираж дела. А если и бывает, то в сфере рабочего человека, в приспособлении к делу грубой силы или грубого уменья, следовательно, дело рук, плечей, спины: и то дело вяжется плохо, плетется кое-как; поэтому рабочий люд, как рабочий скот, делает все из-под палки и норовит только отбыть свою работу, чтобы скорее дорваться до животного покоя. Никто не чувствует себя человеком за этим делом и никто не вкладывает в свой труд человеческого, сознательного уменья, а все везет свой воз, как лошадь, отмахиваясь хвостом от какого-нибудь кнута. И если кнут перестал свистать - перестала и сила двигаться и ложится там, где остановился кнут. Весь дом около него, да и весь город, и все города в пространном царстве движутся этим отрицательным движением. А не в рабочей сфере - повыше, где у нас дело, которое бы каждый делал, так сказать, облизываясь от удовольствия, как будто бы ел любимое блюдо? А ведь только за таким делом и не бывает скуки! От этого все у нас ищут одних удовольствий, и все вне дела".

- А дела нет, один мираж! - злобно твердил он, одолеваемый хандрой, доводившей его иногда до свирепости, несвойственной его мягкой натуре.

Его самого готовили - к чему - никто не знал. Вся женская родня прочила его в военную службу, мужская - в гражданскую, а рождение само по себе представляло еще третье призвание - сельское хозяйство. У нас легко погнаться за всеми тремя зайцами и поспеть к трем - миражам.

И только один он выдался урод в семье и не поспел ни к одному, а выдумал свой мираж - искусство!

Сколько насмешек, пожимания плеч, холодных и строгих взглядов перенес он на пути к своему идеалу! И если б он вышел победителем, вынес на плечах свою задачу и доказал "серьезным людям", что они стремятся к миражу, а он к делу - он бы и был прав.

А он тоже не делает дела, и его дело перед их делом - есть самый пустой из всех миражей. Прав Марк, этот цинический мудрец, так храбро презревший все миражи и отыскивающий... миража поновее!

- Нет у меня дела, не умею я его делать, как делают художники, погружаясь в задачу, умирая для нее! - в отчаянии решил он. - А какие сокровища перед глазами: то картинки жанра, Теньер, Остад - для кисти, то быт и нравы - для пера: все эти Опенкины и... вон, вон...

Он смотрел на двор, где все копошилось ежедневною заботой, видел, как Улита убирала погреба и подвалы. Он стал наблюдать Улиту.

Улита была каким-то гномом: она гнездилась вечно в подземельном царстве, в погребах и подвалах, так что сама вся пропиталась подвальной сыростью.

Платье ее было влажно, нос и щеки постоянно озябшие, волосы всклокочены и покрыты беспорядочно смятым бумажным платком. Около пояса грязный фартук, рукава засучены.

Ее всегда увидишь, что она или возникает, как из могилы, из погреба, с кринкой, горшком, корытцем, или с полдюжиной бутылок между пальцами в обеих руках, или опускается вниз, в подвалы и погреба, прятать провизию, вино, фрукты и зелень.

На солнышке ее почти не видать, и все она таится во тьме своих холодильников: видно в глубине подвала только ее лицо с синевато-красным румянцем, все прочее сливается с мраком домашних пещер.

Она и не подозревала, что Райский более, нежели кто-нибудь в доме, занимался ею, больше даже родных ее, живших в селе, которые по месяцам не видались с ней.

Он срисовал ее, показал Марфиньке и Вере: первая руками всплеснула от удовольствия, а Вера одобрительно кивнула головой.

Героем дворни все-таки оставался Егорка: это был живой пульс ее. Он своего дела, которого собственно и не было, не делал, - "как все у нас", упрямо мысленно добавлял Райский, - но зато совался поминутно в чужие дела. Смотришь, дугу натягивает, и сила есть: он коренастый, мускулистый, длиннорукий, как орангутанг, но хорошо сложенный малый. То сено примется помогать складывать на сеновал: бросит охапки три и кинет вилы, начнет болтать и мешать другим.

Но главное его призвание и страсть - дразнить дворовых девок, трепать их, делать им всякие штуки. Он смеется над ними, свищет им вслед, схватит из-за угла длинной рукой за плечо или за шею так, что бедная девка не вспомнится, гребенка выскочит у ней, и коса упадет на спину.

- Черт, озорник! - кричит девка, и с ее криком послышится ворчанье какой-нибудь старой бабы.

Но ему неймется: он подмигивает на проходящую девку глазами кучеру или Якову, или кто тут случится близко, и опять засвищет, захихикает или начнет выделывать такую мимику, что девка бросится бежать, а он вслед оскалит зубы или свистнет.

Какую бы, кажется, ненависть должен был возбудить к себе во всей женской половине дворни такой озорник, как этот Егорка? А именно этого и не было.

Он вызывал только временные вспышки в этих девицах, а потом они же лезли к нему, лишь только он назовет которую-нибудь Марьей Петровной или Пелагеей Сергеевной и дружелюбно заговорит с ней.

Они гурьбой толпились около него, когда он в воскресенье с гитарой сидел у ворот и ласково, но всегда с насмешкой, балагурил с ними. И только тогда бросались от него врозь, когда он запевал чересчур нецензурную песню или вдруг принимался за неудобную для их стыдливости мимику.

Но наедине и порознь, смотришь, то та, то другая стоят, дружески обнявшись с ним, где-нибудь в уголке, и вечерком, особенно по зимам, кому была охота, мог видеть, как бегали женские тени через двор и как затворялась и отворялась дверь его маленького чуланчика, рядом с комнатами кучеров.

Не подозревал и Егорка, и красные девицы, что Райскому, лучше нежели кому-нибудь в дворне, видны были все шашни их и вся эта игра домашних страстей.

Обращаясь от двора к дому, Райский в сотый раз усмотрел там, в маленькой горенке, рядом с бабушкиным кабинетом, неизменную картину: молчаливая, вечно шепчущая про себя Василиса, со впалыми глазами, сидела у окна, век свой на одном месте, на одном стуле, с высокой спинкой и кожаным, глубоко продавленным сиденьем, глядя на дрова да на копавшихся в куче сора кур.

Она не уставала от этого вечного сиденья, от этой одной и той же картины из окна. Она даже неохотно расставалась со своим стулом и, подав барыне кофе, убравши ее платья в шкаф, спешила на стул, за свой чулок, глядеть задумчиво в окно на дрова, на кур и шептать.

Из дома выходить для нее было наказанием: только в церковь ходила она, и то стараясь робко, как-то стыдливо пройти через улицу, как будто боялась людских глаз. Когда ее спрашивали, отчего она не выходит, она говорила, что любит "домовничать".

Она казалась полною, потому что разбухла от сиденья и затворничества, и иногда жаловалась на одышку. Она и Яков были большие постники, и оба набожные.

Когда кто приходил посторонний в дом и когда в прихожей не было ни Якова, ни Егорки, что почти постоянно случалось, и Василиса отворяла двери, она никогда не могла потом сказать, кто приходил. Ни имени, ни фамилии приходившего она передать не могла, хотя состарилась в городе и знала в лицо последнего мальчишку.

Если лекарь приходил, священник, она скажет, что был лекарь или священник, но имени не помнит.

- Был вот этот... - начнет она.

- Кто такой? - спросит Татьяна Марковна.

- Да вон тот, что чуть Марфу Васильевну не убил, - а этому уж пятнадцать лет прошло, как гость уронил маленькую ее с рук.

- Да кто?

- Вот что после обеда не кофе, а чаю просит, - или: тот, что диван в гостиной трубкой прожег, - или: что на страстной скоромное жрет и т.п.

Она, как тень, неслышно "домовничает" в своем уголку, перебирая спицы чулка. Перед ней, через сосновый крашеный стол, на высоком деревянном табурете сидела девочка от восьми до десяти лет и тоже вязала чулок, держа его высоко, так что спицы поминутно высовывались выше головы.

Такие девочки не переводились у Бережковой. Если девочка вырастала, ее употребляли на другую, серьезную работу, а на ее место брали из деревни другую, на побегушки, для маленьких приказаний.

Обязанность ее, когда Татьяна Марковна сидела в своей комнате, стоять плотно прижавшись в уголке у двери и вязать чулок, держа клубок под мышкой, но стоять смирно, не шевелясь, чуть дыша и по возможности не спуская с барыни глаз, чтоб тотчас броситься, если барыня укажет ей пальцем подать платок, затворить или отворить дверь или велит позвать кого-нибудь.

- Утри нос! - слышалось иногда, и девочка утирала нос передником или пальцем и продолжала вязать.

А когда Бережкова уходила или уезжала из дома, девочка шла к Василисе, влезала на высокий табурет и молча, не спуская глаз с Василисы, продолжала вязать чулок, насилу одолевая пальцами длинные стальные спицы. Часто клубок вываливался из-под мышки и катился по комнате.

- Что зеваешь, подними! - слышался шепот.

Иногда на окно приходил к ним погреться на солнце, между двумя бутылями наливки, кот Серко; и если Василиса отлучалась из комнаты, девчонка не могла отказать себе в удовольствии поиграть с ним, поднималась возня, смех девчонки, игра кота с клубком: тут часто клубок и сам кот летели на пол, иногда опрокидывался и табурет с девчонкой.

Девочку, которую застал Райский, звали Пашуткой.

Ей стригут волосы коротко и одевают в платье, сделанное из старой юбки; но так, что не разберешь, задом ли наперед сидело оно на ней; ноги обуты в большие не по летам башмаки.

У ней из маленького, плутовского, несколько приподнятого кверху носа часто светится капля. Пробовали ей давать носовые платки, но она из них все свивала подобие кукол, и даже углем помечала, где быть глазам, где носу. Их отобрали у нее, и она оставалась с каплей, которая издали светилась, как искра.

Райский заглянул к ним. Пашутка, быстро взглянув на него из-за чулка, усмехнулась было, потому что он то ласково погладит ее, то даст ложку варенья или яблоко, и еще быстрее потупила глаза под суровым взглядом Василисы. А Василиса, увидев его, перестала шептать и углубилась в чулок.

Он заглянул к бабушке: ее не было, и он, взяв фуражку, вышел из дома, пошел по слободе и добрел незаметно до города, продолжая с любопытством вглядываться в каждого прохожего, изучая дома, улицы.

Там кое-где двигался народ. Купец, то есть шляпа, борода, крутое брюхо и сапоги, смотрел, как рабочие, кряхтя, складывали мешки хлеба в амбар; там толпились какие-то неопределенные личности у кабака, а там проехала длинная и глубокая телега, с насаженным туда невероятным числом рослого, здорового мужичья, в порыжевших шапках без полей, в рубашках с синими заплатами, и в бурых армяках, и в лаптях, и в громадных сапожищах, с рыжими, седыми и разношерстными бородами, то клином, то лопатой, то раздвоенными, то козлинообразными.

Телега ехала, с грохотом прискакивая; прискакивали и мужики; иной сидел прямо, держась обеими руками за края, другой лежал, положив голову на третьего; а третий, опершись рукой на локоть, лежал в глубине, а ноги висели через край телеги.

Правил большой мужик, стоя, в буром длинном до полу армяке, в нахлобученной на уши шляпе без полей, и медленно крутил вожжой около головы.

Лицо у него от загара и пыли было совсем черное, глаза ушли под шапку, только усы и борода, точно из овечьей бело-золотистой, жесткой шерсти, резко отделялись от темного кафтана.

Лошадь рослая, здоровая, вся в кисточках из ремней по бокам, выбивалась из сил и неслась скачками.

Все это прискакало к кабаку, соскочило, отряхиваясь, и убралось в двери, а лошадь уже одна доехала до изгороди, в которую всажен был клок сена, и, отфыркавшись, принялась есть.

Встречались Райскому дальше в городе лица, очевидно бродившие без дела или с "миражем дела". Купцы, томящиеся бездельем у своих лавок, проедет советник на дрожках; пройдет, важно выступая, духовное лицо, с длинной тростью.

А там, в пустой улице, посредине, взрывая нетрезвыми ногами облака пыли, шел разгульный малый, в красной рубашке, в шапке набок, и, размахивая руками, в одиночку орал песню и время от времени показывал редкому прохожему грозный кулак.

Райский пробрался до Козлова и, узнав, что он в школе, спросил про жену. Баба, отворившая ему калитку, стороной посмотрела на него, потом высморкалась в фартук, отерла пальцем нос и ушла в дом. Она не возвращалась.

Райский постучал опять, собаки залаяли, вышла девочка, поглядела на него, разиня рот, и тоже ушла. Райский обошел с переулка и услыхал за забором голоса в садике Козлова: один говорил по-французски, с парижским акцентом, другой голос был женский. Слышен был смех, и даже будто раздался поцелуй...

- Бедный Леонтий! - прошептал Райский: - или, пожалуй, тупой, недогадливый Леонтий!

Он стоял в нерешимости - войти или нет.

"А ведь я друг Леонтья - старый товарищ - и терплю, глядя, как эта честная, любящая душа награждена за свою симпатию! Ужели я останусь равнодушным?.. Но что делать: открыть ему глаза, будить его от этого, когда он так верит, поклоняется чистоте этого... "римского профиля", так сладко спит в лоне домашнего счастья - плохая услуга! Что же делать? Вот дилемма!" - раздумывал он, ходя взад и вперед по переулку. - "Вот что разве: броситься, забить тревогу и смутить это преступное "tete-a-tete?.."

Он пошел было в двери, но тотчас же одумался и воротился.

"Это история, скандал, - думал он, - огласить позор товарища, нет, нет! не так! Ах! счастливая мысль, - решил он вдруг, - дать Ульяне Андреевне урок наедине: бросить ей громы на голову, плеснуть на нее волной чистых, неведомых ей понятий и нравов! Она обманывает доброго, любящего мужа и прячется от страха: сделаю, что она будет прятаться от стыда. Да, пробудить стыд в огрубелом сердце - это долг и заслуга - и в отношении к ней, а более к Леонтью!"

Это заметно оживило его.

"Это уже не мираж, а истинно честное, даже святое дело!" - думалось ему.

Затем его поглотил процесс его исполнения. Он глубоко и серьезно вникал в предстоящий ему долг: как, без оглядки, без всякого шума и сцен, кротко и разумно уговорить эту женщину поберечь мужа, обратиться на другой, честный путь и начать заглаживать прошлое...

Он с полчаса ходил по переулку, выжидая, когда уйдет m-r Шарль, чтобы упасть на горячий след и "бросить громы", или влиянием старого знакомства... - Это решит минута, - заключил он.

Подумавши, он отложил исполнение до удобного случая и, отдавшись этой новой сильно охватившей его задаче, прибавил шагу и пошел отыскивать Марка, чтобы заплатить ему визит, хотя это было не только не нужно, в отношении последнего, но даже не совсем осторожно со стороны Райского

Райский и не намеревался выдать свое посещение за визит: он просто искал какого-нибудь развлечения, чтоб не чувствовать тупой скуки, и вместе также, чтоб не сосредоточиваться на мысли о Вере.

Он правильно заключил, что тесная сфера, куда его занесла судьба, поневоле держала его подолгу на каком-нибудь одном впечатлении, а так как Вера, "по дикой неразвитости", по непривычке к людям, или, наконец, он не знает еще почему, не только не спешила с ним сблизиться, но все отдалялась, то он и решил не давать в себе развиться ни любопытству, ни воображению и показать ей, что она бледная, ничтожная деревенская девочка, и больше ничего. От этого он хватался за всякий случай дать своей впечатлительности другую пищу.

Он прошел мимо многих, покривившихся набок, домишек, вышел из города и пошел между двумя плетнями, за которыми с обеих сторон расстилались огороды, посматривая на шалаши огородников, на распяленный кое-где старый, дырявый кафтан или на вздетую на палку шапку - пугать воробьев.

- Где тут огородник Ефрем живет? - спросил он одну бабу через плетень, копавшуюся между двух гряд.

Она, не отрываясь от работы, молча указала локтем вдаль, на одиноко стоявшую избушку в поле. Потом, когда Райский ушел от нее шагов на сорок, она, прикрыв рукой глаза от солнца, звонко спросила его вслед:

- Не огурцы ли покупаешь? Вот у нас какие ядреные да зеленые!

- Нет, - отвечал Райский, - я ничего не покупаю.

- Почто ж тебе Ефрема?

- Да у него живет мой знакомый, Марк, не знаешь ли?

- Нешто: у Ефрема стоит какой-то попович, либо приказный из города, кто его знает!

Райский пошел к избушке и только перелез через плетень, как навстречу ему помчались две шавки с яростным лаем. В дверях избушки показалась с ребенком на руках здоровая, молодая, с загорелыми голыми руками и босиком баба.

- Цыц, цыц, цы, проклятые, чтоб вас! - унимала она собак. - Кого вам? - спросила она Райского, который оглядывался во все стороны, недоумевая, где тут мог гнездиться кто-нибудь другой, кроме мужика с семьей.

Около избушки не было ни дворика, ни загородки. Два окна выходили к огородам, а два в поле. Избушка почти вся была заставлена и покрыта лопатами, кирками, граблями, грудами корзин, в углу навалены были драницы, ведра и всякий хлам.

Под навесом стояли две лошади, тут же хрюкала свинья с поросенком и бродила наседка с цыплятами. Поодаль стояло несколько тачек и большая телега.

- Где тут живет Марк Волохов? - спросил Райский.

Баба молча указала на телегу. Райский поглядел туда: там, кроме большой рогожи, ничего не видать.

- Разве он в телеге живет? - спросил он.

- Вон его горница, - сказала баба, показывая на одно из окон, выходивших в поле. - А тут он спит.

- Об эту пору спит?

- Да он на заре пришел, должно быть, хмельной, вот и спит!

Райский пошел к телеге.

- Пошто вам его? - спросила баба.

- Так; повидаться хотел!

- А вы не замайте его!

- А что?

- Да он благой такой: пущай лучше спит! Мужа-то вот дома нет, так мне и жутко с ним одной. Пущай спит!

- Разве он обижает тебя?

- Нет, грех сказать: почто обижать? Только чудной такой: я нешто его боюсь!

Баба стала качать ребенка, а Райский с любопытством заглянул под рогожу.

- Экая дура! Не умеет гостей принять! - вдруг послышалось из-под рогожи, которая потом приподнялась, и из-под нее показалась всклокоченная голова Марка.

Баба тотчас скрылась

- Здравствуйте, - сказал Марк, - как это вас занесло сюда?

Он вылез из телеги и стал потягиваться.

- С визитом, должно быть?

- Нет, я так: пошел от скуки погулять...

- От скуки? Что так: две красавицы в доме, а вы бежите от скуки; а еще художник! Или амуры нейдут на лад?

Он насмешливо мигнул Райскому.

- А ведь красавицы: Вера-то, Вера какова!

- Вы почем ее знаете и что вам до них за дело? - сухо заметил Райский.

- Это правда, - отвечал Марк. - Ну, не сердитесь: пойдемте в мой салон.

- Вы лучше скажите, отчего в телеге спите: или Диогена разыгрываете?

- Да, поневоле, - сказал Марк.

Они прошли через сени, через жилую избу хозяев, и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла кровать Марка. На ней лежал тоненький старый тюфяк, тощее ваточное одеяло, маленькая подушка. На полке и на столе лежало десятка два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья и платья.

- Вот мой салон: садитесь на постель, а я на стул, - приглашал Марк. - Скинемте сюртуки: здесь адская духота. Не церемоньтесь, тут нет дам, скидайте, вот так. Да не хотите ли чего-нибудь? У меня, впрочем, ничего нет. А если не хотите вы, так дайте мне сигару. Одно молоко есть, яйца...

- Нет, благодарю, я завтракал, а теперь скоро и обедать.

- И то правда, ведь вы у бабушки живете. Ну, что она: не выгнала вас за то, что вы дали мне ночлег?

- Нет, упрекала, зачем без пирожного спать уложил и пуховика не потребовал.

- И в то же время бранила меня?

- По обыкновению, но...

- Знаю, не говорите! Не от сердца, а по привычке. Она старуха хоть куда: лучше их всех тут, бойкая, с характером, и был когда-то здравый смысл в голове. Теперь уж, я думаю, мозги-то размягчились!

Вот как: нашелся же кто-нибудь, кому и вы симпатизируете! - сказал Райский.

- Да, особенно в одном: она терпеть не может губернатора, и я тоже.

- За что?

- Бабушка ваша - не знаю за что, а я за то, что он - губернатор. И полицию тоже мы с ней не любим, притесняет нас. Ее заставляет чинить мосты, а обо мне уж очень печется: осведомляется, где я живу, далеко ли от города отлучаюсь, у кого бываю.

Оба молчали.

- Вот и говорить нам больше не о чем! - сказал Марк. - Зачем вы пришли?

- Да скучно.

- А вы влюбитесь.

Райский молчал.

- В Веру, - продолжал Марк: - славная девочка. Вы же брат ей на восьмой воде, вам вполовину легче начать с ней роман...

Райский сделал движение досады. Марк холодно засмеялся.

- Что же она? Или не поддается столичному дендизму? Да как она смеет, ничтожная провинциалка! Ну, что ж, старинную науку в ход: наружный холод и внутренний огонь, небрежность приемов, гордое пожимание плеч и презрительные улыбки - это действует! Порисуйтесь перед ней, это ваше дело...

- Почему мое?

- Я вижу.

- Не ваше ли, полно, рисоваться эксцентричностью и распущенностью?

- А может быть, - равнодушно заметил Марк, - что ж, если б это подействовало, я бы постарался...

- Да, я думаю, вы не задумались бы! - сказал Райский.

- Это правда, - заметил Марк. - Я пошел бы прямо к делу, да тем и кончил бы! А вот вы сделаете то же, да будете уверять себя и ее, что влезли на высоту и ее туда же затащили - идеалист вы этакий! Порисуйтесь, порисуйтесь! Может быть, и удастся. А то что томить себя вздохами, не спать, караулить, когда беленькая ручка откинет лиловую занавеску... ждать по неделям от нее ласкового взгляда...

Райский вдруг зорко на него взглянул.

- Что, видно, правда!

Марк попадал не в бровь, а в глаз. А Райскому нельзя было даже обнаружить досаду: что значило бы - признаться, что это правда.

- Рад бы был влюбиться, да не могу, не по летам, - сказал Райский, притворно зевая: - да и не вылечусь от скуки.

- Попробуйте, - дразнил Марк. - Хотите пари, что через неделю вы влюбитесь, как котенок, а через две, много через месяц, наделаете глупостей и не будете знать, как убраться отсюда?

- А если я приму пари и выиграю, чем вы заплатите? - почти с презрением отвечал Райский.

- Вот панталоны или ружье отдам. У меня только двое панталон: были третьи, да портной назад взял за долг... Постойте, я примерю ваш сюртук. Ба! Как раз впору! - сказал он, надевши легкое пальто Райского и садясь в нем на кровать. - А попробуйте мое!

- Зачем?

- Так, хочется посмотреть, впору ли вам. Пожалуйста, наденьте: ну, чего вам стоит?

Райский снисходительно надел поношенное и небезупречное от пятен пальто Марка.

- Ну, что! Впору?

- Да ничего сидит!

- Ну, так останьтесь так. Вы ведь не долго проносите свое пальто, а мне оно года на два станет. Впрочем - рады вы, нет ли, а я его теперь с плеч не сниму, - разве украдете у меня.

Райский пожал плечами.

- Ну, что ж, идет пари? - спросил Марк.

- Что вы так привязались к этой... извините... глупой идее?

- Ничего, ничего, не извиняйтесь - идет?

- Пари не равно: у вас ничего нет.

- Об этом не беспокойтесь: мне не придется платить.

- Какая уверенность!

- Ей-Богу, не придется. Ну, так если мое пророчество сбудется, вы мне заплатите триста рублей... А мне как бы кстати их выиграть!

- Какие глупости! - почти про себя сказал Райский, взяв фуражку и тросточку.

- Да, от нынешнего дня через две недели вы будете влюблены, через месяц будете стонать, бродить, как тень, играть драму, пожалуй, если не побоитесь губернатора и Нила Андреевича, то и трагедию, и кончите пошлостью...

- Почем иы знаете?

- Кончите пошлостью, как все подобные вам. Я знаю, вижу вас.

- Ну, а если не я, а она бы в меня влюбилась и стонала?

- Вера! В вас?

- Да, Вера, в меня!

- Тогда... я достану заклад вдвое и принесу вам.

- Вы сумасшедший, - сказал Райский, уходя вон и не удостоив Марка взглядом.

- Через месяц у меня триста рублей в кармане! - кричал ему вслед Марк.

XXI

Райский сердито шел домой.

"Где она, эта красавица, теперь? - думал он злобно. - Вероятно, на любимой скамье зевает по сторонам - пойти посмотреть!"

Изучив ее привычки, он почти наверное знал, где она могла быть в тот или другой час.

Поднявшись с обрыва в сад, он увидел ее, действительно, сидящей на своей скамье с книгой.

Она не читала, а глядела то на Волгу, то на кусты. Увидя Райского, она переменила позу, взяла книгу, потом тихо встала и пошла по дорожке к старому дому.

Он сделал ей знак подождать его, но она или не заметила, или притворилась, что не видит, и даже будто ускорила шаг, проходя по двору, и скрылась в дверь старого дома. Его взяло зло.

"А тот болван думает, что я влюблюсь в нее: она даже не знает простых приличий, выросла в девичьей, среди этого народа неразвитая, подгородная красота! Ее роман ждет тут где-нибудь в палате..."

Он злобно ел за обедом, посматривая исподлобья на всех и не взглянув ни разу на Веру, даже не отвечал на ее замечание, что "сегодня жарко".

Ему казалось, что он уж ее ненавидел или пренебрегал ею: он этого еще сам не решил, но только сознавал, что в нем бродит какое-то враждебное чувство к ней.

Это особенно усилилось дня за два перед тем, когда он пришел к ней в старый дом с Гёте, Байроном, Гейне да с каким-то английским романом под мышкой и расположился у ее окна рядом с ней.

Она с удивлением глядела, как он раскладывал книги на столе, как привольно располагался сам.

- Что это вы хотите делать? - спросила она с любопытством.

- А вот, - отвечал он, указывая на книги, - "улетим куда-нибудь на крыльях поэзии", будем читать, мечтать, унесемся вслед за поэтами...

Она весело засмеялась.

- Сейчас девушка придет: будем кофты кроить, - сказала она. - Тут на столе и по стульям разложим полотно и "унесемся" с ней в расчеты аршинов и вершков...

- Фи, Вера: оставь это, в девичьей без тебя сделают...

- Нет, нет, бабушка и так недовольна моею ленью. Когда она ворчит, так я кое-как еще переношу, а когда она молчит, косо поглядывает на меня и жалко вздыхает - это выше сил. Да вот и Наташа. До свиданья, cousin. Давай сюда, Наташа, клади на стол: все ли тут?

Она проворно переложила книги на стул, подвинула стол на средину комнаты, достала аршин из комода и вся углубилась в отмеривание полотна, рассчитывала полотнища, с свойственным ей нервным проворством, когда одолевала ее охота или необходимость работы, и на Райского ни взгляда не бросила, ни слова ему не сказала, как будто его тут не было.

Он почти со скрежетом зубов ушел от нее, оставив у ней книги. Но, обойдя дом и воротясь к себе в комнату, он нашел уже книги на своем столе.

- Проворно! Значит, и вперед прошу не жаловать! - прошептал он злобно. - Что ж это, однако: что она такое? Это даже любопытно становится. Играет, шутит со мной?

Марк, предложением пари, еще больше растревожил в нем желчь, и он почти не глядел на Веру, сидя против нее за обедом, только когда случайно поднял глаза, его как будто молнией ослепило "язвительной" красотой.

Она взглянула было на него раза два просто, ласково, почти дружески. Но, заметя его свирепые взгляды, она увидела, что он раздражен и что предметом этого раздражения была она.

Она наклонилась над пустой тарелкою и задумчиво углубила в нее взгляд. Потом подняла голову и взглянула на него: взгляд этот был сух и печален.

- Я с Марфинькой хочу поехать на сенокос сегодня, - сказала бабушка Райскому, - твоя милость, хозяив, не удостоишь ли взглянуть на свои луга?

Он, глядя в окно, отрицательно покачал головой.

- Купцы снимают: дают семьсот рублей ассигнациями, а я тысячу прошу.

Никто на это ничего не сказал.

- Что же ты, сударь, молчишь? Яков, - обратилась она к стоявшему за ее стулом Якову, - купцы завтра хотели побывать: как приедут, проводи их вот к Борису Павловичу...

- Слушаю-с.

- Выгони их вон! - равнодушно отозвался Райский.

- Слушаю-с, - повторил Яков.

- Вот как: кто же ему позволит выгнать! Что, если бы все помещики походили на тебя!

Он молчал, глядя в окно.

- Да что ты молчишь, Борис Павлович: ты хоть пальцем тычь! Хоть бы ел, по крайней мере! Подай ему жаркое, Яков, и грибы: смотри, какие грибы!

- Не хочу! - с нетерпением сказал Райский, махнув Якову рукой.

Снова все замолчали.

- Савелий опять прибил Марину, - сказала бабушка.

Райский едва заметно пожал плечами.

- Ты бы унял его, Борис Павлович!

- Что я за полициймейстер? - сказал он нехотя. - Пусть хоть зарежут друг друга!

- Господи избави и сохрани! Это все драму, что ли, хочется тебе сочинить?

- До того мне! - проворчал он небрежно. - Своих драм не оберешься...

- Что, или тяжело жить на свете? - насмешливо продолжала бабушка. - Шутка ли, сколько раз в сутки с боку на бок придется перевалиться!

Он взглянул на Веру: она налила себе красного вина в воду и, выпив, встала, поцеловала у бабушки руку и ушла. Он встал из-за стола и ушел к себе в комнату.

Вскоре бабушка с Марфинькой и подоспевшим Викентьевым уехали смотреть луга, и весь дом утонул в послеобеденном сне. Кто ушел на сеновал, кто растянулся в сенях, в сарае; другие, пользуясь отсутствием хозяйки, ушли в слободу, и в доме воцарилась мертвая тишина. Двери и окна отворены настежь, в саду не шелохнется лист.

У Райского с ума не шла Вера.

"Где она теперь, что делает одна? Отчего она не поехала с бабушкой и отчего бабушка не позвала ее?" - задавал он себе вопросы

Несмотря на данное себе слово не заниматься ею, не обращать на нее внимания, а поступать с ней, как с "ничтожной девочкой", он не мог отвязаться от мысли о ней

Он нарочно станет думать о своих петербургских связях, о приятелях, о художниках, об академии, о Беловодовой - переберет два-три случая в памяти, два-три лица, а четвертое лицо выйдет - Вера. Возьмет бумагу, карандаш, сделает два-три штриха - выходит ее лоб, нос, губы. Хочет выглянуть из окна в сад, в поле, а глядит на ее окно: "поднимает ли белая ручка лиловую занавеску", как говорит справедливо Марк. И почем он знает? Как будто кто-нибудь подглядел да сказал ему!

Закипит ярость в сердце Райского, хочет он мысленно обратить проклятие к этому неотступному образу Веры, а губы не повинуются, язык шепчет страстно ее имя, колена гнутся, и он закрывает глаза и шепчет:

- Вера, Вера, - никакая красота никогда не жгла меня язвительнее, я жалкий раб твой...

- Вздор, нелепость, сентиментальность! - скажет, очнувшись, потом.

- Пойду к ней, надо объясниться. Где она? Ведь это любопытство - больше ничего: не любовь же в самом деле!.. - решил он.

Он взял фуражку и побежал по всему дому, хлопая дверями, заглядывая во все углы. Веры не было ни в ее комнате, ни в старом доме, ни в поле не видать ее, ни в огородах. Он даже поглядел на задний двор, но там только Улита мыла какую-то кадку, да в сарае Прохор лежал на спине плашмя и спал под тулупом, с наивным лицом и открытым ртом.

Он прошел окраины сада, полагая, что Веру нечего искать там, где обыкновенно бывают другие, а надо забираться в глушь, к обрыву, по скату берега, где она любила гулять. Но нигде ее не было, и он пошел уже домой, чтоб спросить кого-нибудь о ней, как вдруг увидел ее сидящую в саду, в десяти саженях от дома.

- Ах! - сказал он. - Ты тут, а я ищу тебя по всем углам...

- А я вас жду здесь... - отвечала она.

На него вдруг будто среди зимы пахнуло южным ветром.

- Ты ждешь меня! - произнес он не своим голосом, глядя на нее с изумлением и страстными до воспаления глазами. - Может ли это быть?

- Отчего же нет? Ведь вы искали меня...

- Да, я хотел объясниться с тобой.

- И я с вами.

- Что же ты хотела сказать мне?

- А вы мне что?

- Сначала скажи ты, а потом я...

- Нет, вы скажите, а потом я...

- Хорошо, - сказал он, подумавши, и сел около нее, - я хотел спросить тебя, зачем ты бегаешь от меня?

- А я хотела спросить, зачем вы меня преследуете?

Райский упал с облаков.

- И только? - сказал он.

- Пока только; посмотрю, что вы скажете?

- Но я не преследую тебя: скорее удаляюсь, даже мало говорю...

- Есть разные способы преследовать, cousin, вы избрали самый неудобный для меня...

- Помилуй, я почти не говорю с тобой...

- Правда, вы редко говорите со мной, не глядите прямо, а бросаете на меня исподлобья злые взгляды - это тоже своего рода преследование. Но если б только это и было...

- А что же еще?

- А еще - вы следите за мной исподтишка; вы раньше всех встаете и ждете моего пробуждения, когда я отдерну у себя занавеску, открою окно. Потом, только лишь я перехожу к бабушке, вы избираете другой пункт наблюдения и следите, куда я пойду, какую дорожку выберу в саду, где сяду, какую книгу читаю, знаете каждое слово, какое кому скажу. Потом встречаетесь со мною...

- Очень редко, - сказал он.

- Правда, в неделю раза два-три; это не часто и не могло бы надоесть; напротив, - если б делалось без намерения, а так, само собой. Но это все делается с умыслом; в каждом вашем взгляде и шаге я вижу одно - неотступное желание не давать мне покоя, посягать на каждый мой взгляд, слово, даже на мои мысли... По какому праву, позвольте вас спросить?

Он изумился смелости, независимости мысли, желания и этой свободе речи. Перед ним была не девочка, прячущаяся от него от робости, как казалось ему, от страха за свое самолюбие при неравной встрече умов, понятий, образований. Это новое лицо, новая Вера!

- А если тебе так кажется... - нерешительно заметил он, еще не придя в себя от удивления.

- Не лгите! - перебила она. - Если вам удается замечать каждый шаг мой и движение, то и мне позвольте чувствовать неловкость такого наблюдения: скажу вам откровенно - это тяготит меня. Это какая-то неволя, тюрьма. Я, слава Богу, не в плену у турецкого паши...

- Чего же ты хочешь: что надо мне сделать?

- Вот об этом я и хотела поговорить с вами теперь. Скажите прежде, чего вы хотите от меня?

- Нет, ты скажи, - настаивал он, все еще озадаченный и совершенно покоренный этими новыми и неожиданными сторонами ума и характера, бросившими страшный блеск на всю ее и без того сияющую красоту.

Он чувствовал уже, что наслаждение этой красотой переходит у него в страдание.

- Чего я хочу? - повторила она. - Свободы!

С новым изумлением взглянул он на нее.

- Свободы! - повторил он. - Я первый партизан и рыцарь ее - и потому...

- И потому не даете свободно дышать бедной девушке...

- Ах, Вера, зачем так дурно заключать обо мне? Между нами недоразумение: мы не поняли друг друга - объяснимся - и, может быть, мы будем друзьями.

Она вдруг взглянула на него испытующим взглядом.

- Может ли это быть? - сказала она. - Я бы рада была ошибиться.

- Вот моя рука, что это правда: буду другом, братом - чем хочешь, требуй жертв.

- Жертв не надо, - сказала она, - вы не отвечали на мой вопрос: чего вы хотите от меня?

- Как "чего хочу": я не понимаю, что ты хочешь сказать.

- Зачем преследуете меня, смотрите такими странными глазами? Что вам нужно?

- Мне ничего не нужно; но ты сама должна знать, какими другими глазами, как не жадными, влюбленными, может мужчина смотреть на твою поразительную красоту...

Она не дала ему договорить, вспыхнула и быстро встала с места.

- Как вы смеете говорить это? - сказала она, глядя на него с ног до головы. И он глядел на нее с изумлением, большими глазами.

- Что ты, Бог с тобой, Вера: что я сказал?

- Вы, гордый, развитой ум, "рыцарь свободы", не стыдитесь признаться...

- Что красота вызывает поклонение и что я поклоняюсь тебе: какое преступление!

- Вы даже не понимаете, я вижу, как это оскорбительно! Осмелились бы вы глядеть на меня этими "жадными" глазами, если б около меня был зоркий муж, заботливый отец, строгий брат? Нет, вы не гонялись бы за мной, не дулись бы на меня по целым дням без причины, не подсматривали бы, как шпион, и не посягали бы на мой покой и свободу! Скажите, чем я подала вам повод смотреть на меня иначе, нежели как бы смотрели вы на всякую другую, хорошо защищенную женщину?

- Красота возбуждает удивление: это ее право...

- Красота, - перебила она, - имеет также право на уважение и свободу...

- Опять свобода!

- Да, и опять, и опять! "Красота, красота!" Далась вам моя красота! Ну, хорошо, красота: так что же? Разве это яблоки, которые висят через забор и которые может рвать каждый прохожий?

- Каково! - с изумлением, совсем растерянный говорил Райский. - Чего же ты хочешь от меня?

- Ничего; я жила здесь без вас, уедете - и я буду опять так же жить...

- Ты велишь мне уехать: изволь - я готов...

- Вы у себя дома: я умею уважать "ваши права" и не могу требовать этого...

- Ну, чего ты хочешь - я все сделаю, скажи, не сердись! - просил он, взяв ее за обе руки. - Я виноват пред тобой: я артист, у меня впечатлительная натура, и я, может быть, слишком живо поддался впечатлению, выразил свое участие - конечно, потому, что я не совсем тебе чужой Будь я посторонний тебе, разумеется, я бы воздержался. Я бросился немного слепо, обжегся - ну, и не беда! Ты мне дала хороший урок. Помиримся же: скажи мне свои желания, я исполню их свято... и будем друзьями! Правда, я не заслуживаю этих упреков, всей этой грозы... Может быть, ты и не совсем поняла меня...

Она подала ему руку.

- И я вышла из себя по-пустому. Я вижу, что вы очень умны, во-первых, - сказала она, - во-вторых, кажется. добры и справедливы: это доказывает теперешнее ваше сознание... Посмотрим - будете ли вы великодушны со мной...

- Буду, буду, твори свою волю надо мной и увидишь... - опять с увлечением заговорил он.

Она тихо отняла руку, которую было положила на его руку.

- Нет, - сказала она полусерьезно, - по этому восторженному языку я вижу, что мы от дружбы далеко.

- Ах, эти женщины с своей дружбой! - с досадой отозвался Райский. - Точно кулич в именины подносят!

- Вот и эта досада не обещает хорошего!

Она было встала.

- Нет, нет, не уходи: мне так хорошо с тобой! - говорил он, удерживая ее. - Мы еще не объяснились. Скажи, что тебе не нравится, что нравится - я все сделаю, чтоб заслужить твою дружбу...

- Я вам в самом начале сказала, как заслужить ее: помните? Не наблюдать за мной, оставить в покое, даже не замечать меня - и я тогда сама приду в вашу комнату, назначим часы проводить вместе, читать, гулять... Однако вы ничего не сделали...

- Ты требуешь, Вера, чтоб я был к тебе совершенно равнодушен?

- Да.

- Не замечал твоей красоты, смотрел бы на тебя, как на бабушку...

- Да.

- А ты по какому праву требуешь этого?

- По праву свободы!

- Но если б я поклонялся молча, издали, ты бы не замечала и не знала этого... ты запретить этого не можешь. Что тебе за дело?

- Стыдитесь, cousin! Времена Вертеров и Шарлотт прошли. Разве это возможно? Притом я замечу страстные взгляды, любовное шпионство - мне опять надоест, будет противно...

- Ты вовсе не кокетка: хоть бы ты подала надежду, сказала бы, что упорная страсть может растопить лед, и со временем взаимность прокрадется в сердце...

Он произносил эти слова медленно, ожидая, не вырвется ли у ней какой-нибудь знак отдаленной надежды, хоть неизвестности, чего-нибудь...

- Это правда, - сказала она, - я ненавижу кокетство и не понимаю, как не скучно привлекать эти поклонения, когда не намерена и не можешь отвечать на вызванное чувство?..

- А ты... не можешь?

- Не могу.

- Почему ты знаешь: может быть, придет время...

- Не ждите, cousin, не придет.

"Что это они - как будто сговорились с Беловодовой: наладили одно и то же!" - подумал он.

- Ты не свободна, любишь? - с испугом спросил он.

Она нахмурилась и стала упорно смотреть на Волгу.

- Ну, если б и любила: что же, грех, нельзя, стыдно... вы не позволите, братец? - с насмешкой сказала она.

- Я!

- "Рыцарь свободы"! - еще насмешливее повторила она.

- Не смейся, Вера: да, я ее достойный рыцарь! Не позволить любить; я тебе именно и несу проповедь этой свободы! Люби открыто, всенародно, не прячься: не бойся ни бабушки, никого! Старый мир разлагается, зазеленели новые всходы жизни - жизнь зовет к себе, открывает всем свои объятия. Видишь, ты молода, отсюда никуда носа не показывала, а тебя уже обвеял дух свободы, у тебя уж явилось сознание своих прав, здравые идеи. Если заря свободы восходит для всех: ужели одна женщина останется рабой? Ты любишь? Говори смело... Страсть - это счастье. Дай хоть позавидовать тебе!

- Зачем я буду рассказывать, люблю я или нет? До этого никому нет дела. Я знаю, что я свободна и никто не вправе требовать отчета от меня...

- А бабушка? Ты ее не боишься? Вон Марфинька...

- Я никого не боюсь, - сказала она тихо, - и бабушка знает это и уважает мою свободу. Последуйте и вы ее примеру... Вот мое желание! Только это я и хотела сказать.

Она встала со скамьи.

- Да, Вера, теперь я несколько вижу и понимаю тебя и обещаю: вот моя рука, - сказал он, - что отныне ты не услышишь и не заметишь меня в доме: буду "умник", - прибавил он, - буду "справедлив", буду "уважать твою свободу" и как рыцарь буду "великодушен", буду просто - велик! Я grand coeur! [Великодушный человек (фр.)]

Оба засмеялись.

- Ну, слава Богу, - сказала она, подавая ему руку, которую он жадно прижал к губам.

Она взяла руку назад.

- Посмотрим, - прибавила она. - А впрочем, если нет... Ну, да ничего, посмотрим...

- Нет, доскажи уж, что начала, не то я стану ломать голову!

- Если я не буду чувствовать себя свободной здесь, то как я ни люблю этот уголок (она с любовью бросила взгляд вокруг себя), но тогда... уеду отсюда! - решительно заключила она.

- Куда? - спросил он, испугавшись.

- Божий мир велик. До свидания, cousin.

Она пошла. Он глядел ей вслед; она неслышными шагами неслась по траве, почти не касаясь ее, только линия плеч и стана, с каждым шагом ее, делала волнующееся движение; локти плотно прижаты к талии, голова мелькала между цветов, кустов, наконец явление мелькнуло еще за решеткою сада и исчезло в дверях старого дома.

"Прошу покорно! - с изумлением говорил Райский, провожая ее глазами. - А я собирался развивать ее, тревожить ее ум и сердце новыми идеями о независимости, о любви, о другой, неведомой ей жизни... А она уж эмансипирована! Да кто же это?.."

- Каково отделала! А вот я бабушке скажу! - закричал он, грозя ей вслед, потом сам засмеялся и пошел к себе.

XXII

На другой день Райский чувствовал себя веселым и свободным от всякой злобы, от всяких претензий на взаимность Веры, даже не нашел в себе никаких следов зародыша любви.

"Так, впечатление; как всегда у меня! Вот теперь и прошло!" - думал он.

Он смеялся над своим увлечением, грозившим ему, по-видимому, серьезной страстью, упрекал себя в настойчивом преследовании Веры и стыдился, что даже посторонний свидетель, Марк, заметил облака на его лице, нервную раздражительность в словах и движениях, до того очевидную, что мог предсказать ему страсть.

"Ошибется же он, когда увидит меня теперь, - думал он. - Вот будет хорошо, если он заранее рассчитает на триста рублей этого глупейшего пари и сделает издержку!"

Ему страх как захотелось увидеть Веру опять наедине, единственно затем, чтобы только "великодушно" сознаться, как он был глуп, неверен своим принципам, чтоб изгладить первое, невыгодное впечатление и занять по праву место друга - покорить ее гордый умишко, выиграть доверие.

Но при этом все ему хотелось вдруг принести ей множество каких-нибудь неудобоисполнимых жертв, сделаться ей необходимым, стать исповедником ее мыслей, желаний, совести, показать ей всю свою силу, душу, ум.

Он забыл только, что вся ее просьба к нему была - ничего этого не делать, не показывать и что ей ничего от него не нужно. А ему все казалось, что если б она узнала его, то сама избрала бы его в руководители, не только ума и совести, но даже сердца.

На другой, на третий день его - хотя и не раздражительно, как недавно еще, но все-таки занимала новая, неожиданная, поразительная Вера, его дальняя сестра и будущий друг.

На него пахнуло и новое, свежее, почти никогда не испытанное им, как казалось ему, чувство - дружбы к женщине: он вкусил этого, по его выражению, "именинного кулича", помимо ее красоты, помимо всяких чувственных движений грубой натуры и всякого любовного сентиментализма.

Это бодрое, трезвое и умное чувство: в таком взаимном сближении - ни он, ни она ничего не теряют и оба выигрывают, изучая, дополняя друг друга, любя тонкою, умною, полною взаимного уважения и доверия привязанностью.

"Вот и прекрасно, - думал он, - умница она, что пересадила мое впечатление на прочную почву. Только за этим, чтоб сказать это ей все, успокоить ее - и хотел бы я ее видеть теперь!"

Но он не смел сделать ни шагу, даже добросовестно отворачивался от ее окна, прятался в простенок, когда она проходила мимо его окон; молча, с дружеской улыбкой пожал ей, одинаково, как и Марфиньке, руку, когда они обе пришли к чаю, не пошевельнулся и не повернул головы, когда Вера взяла зонтик и скрылась тотчас после чаю в сад, и целый день не знал, где она и что делает.

Но все еще он не завоевал себе того спокойствия, какое налагала на него Вера: ему бы надо уйти на целый день, поехать с визитами, уехать гостить на неделю за Волгу, на охоту, и забыть о ней. А ему не хочется никуда: он целый день сидит у себя, чтоб не встретить ее, но ему приятно знать, что она тут же в доме. А надо добиться, чтоб ему это было все равно.

Но и то хорошо, и то уже победа, что он чувствовал себя покойнее. Он уже на пути к новому чувству, хотя новая Вера не выходила у него из головы, но это новое чувство тихо и нежно волновало и покоило его, не терзая, как страсть, дурными мыслями и чувствами.

Когда она обращала к нему простой вопрос, он, едва взглянув на нее, дружески отвечал ей и затем продолжал свой разговор с Марфинькой, с бабушкой или молчал, рисовал, писал заметки в роман.

"Да ведь это лучше всякой страсти! - приходило ему в голову. - Это доверие, эти тихие отношения, это заглядывание: не в глаза красавицы, а в глубину умной, нравственной девической души!"

Он ждал только одного от нее: когда она сбросит свою сдержанность, откроется перед ним доверчиво вся, как она есть, и также забудет, что он тут, что он мешал ей еще недавно жить, был бельмом на глазу.

Райский дня три нянчился с этим "новым чувством", и бабушка не нарадовалась, глядя на него.

- Ну, просветлело ясное солнышко! - сказала она - Можно и с визитами съездить в город.

- Бог с вами, бабушка: мне не до того! - ласково говорил он.

- Ну, поедем посмотреть, как яровое выходит.

- Нет, нет, - твердил он и даже поцеловал у ней руку.

- Ты что-то ластишься ко мне: не к деньгам ли подбираешься, чтоб Маркушке дать? Не дам!

Он засмеялся и ушел от нее - думать о Вере, с которой он все еще не нашел случая объясниться "о новом чувстве" и о том, сколько оно счастья и радости приносит ему.

Случай представлялся ему много раз, когда она была одна, но он боялся шевельнуться, почти не дышал, когда завидит ее, чтоб не испугать ее рождающегося доверия к искренности его перемены и не испортить себе этот новый рай.

Наконец, в четвертый или пятый день после разговора с ней, он встал часов в пять утра. Солнце еще было на дальнем горизонте, из сада несло здоровою свежестью, цветы разливали сильный запах, роса блистала на траве.

Он наскоро оделся и пошел в сад, прошел две-три аллеи - и вдруг наткнулся на Веру. Он задрожал от нечаянности и испуга.

- Не нарочно, ей-Богу, не нарочно! - закричал он в страхе, и оба засмеялись.

Она сорвала цветок и бросила в него, потом ласково подала ему руку и поцеловала его в голову, в ответ на его поцелуй руки.

- Не нарочно, Вера, - твердил он, - ты видишь, да?

- Вижу, - отвечала она и опять засмеялась, вспомнив его испуг. - Вы милый, добрый...

- Великодушный... - подсказал он.

- До великодушия еще не дошло, посмотрим, - сказала она, взяв его под руку. - Пойдемте гулять: какое утро! Сегодня будет очень жарко.

Он был на седьмом небе.

- Да, да, славное утро! - подтвердил он, думая, что сказать еще, но так, чтоб как-нибудь нечаянно не заговорить о ней, о ее красоте - и не находил ничего, а его так и подмывало опять заиграть на любимой струне.

- Я вчера письмо получил из Петербурга... - сказал он, не зная, что сказать.

- От кого? - спросила она машинально.

- От художников; а вот от Аянова все нет: не отвечает. Не знаю, что кузина Беловодова: где проводит лето, как...

- Она... очень хороша? - спросила Вера.

- Да... правильные черты лица, свежесть, много блеску... - говорил он монотонно и, взглянув сбоку на Веру, страстно вздрогнул. Красота Беловодовой погасла в его памяти.

- Еще не получили ли чего-нибудь: кажется, Савелий посылку с почты привез? - спросила она.

- Да, новые книги получил из Петербурга... Маколея, том "Memoires" ["Воспоминаний" (фр.)] Гизо...

Она молча слушала.

- Не хочешь ли почитать?

- После: пришлите Маколея.

"Пришлите", - подумал он, - отчего не "принесите"?

Они шли молча.

- А Гизо? - спросил он.

- Гизо не надо, скучно.

- Ты почем знаешь?

- Я читала его "Историю цивилизации"...

- И тебе показалось скучно! Где ты брала?

Они шли дальше.

- Чье это на вас пальто: это не ваше? - вдруг спросила она с удивлением, вглядываясь в пальто...

- Ах, это Марка...

- Зачем оно у вас: разве он здесь? - спрашивала она в тревоге.

- Нет, нет, - смеясь, отвечал он, - чего ты испугалась? Весь дом боится его, как огня.

Он рассказал ей, как досталось ему пальто. Она слегка выслушала. Потом они молча обошли главные дорожки сада: она - глядя в землю, он - по сторонам. Но у него против воли обнаруживалось нетерпение. Ему все хотелось высказаться.

- Мне кажется, у вас есть что-то на уме, - сказала она, - да вы не хотите сказать...

- Хотеть-то я хочу, да боюсь опять грозы.

- А разве опять о красоте что-нибудь?

- Нет, нет, напротив - я хотел сказать, как меня мучает эта глупая претензия на поклонение - стыд: у меня седые волосы!

- Как я рада, если б это была правда!

- А ты еще сомневаешься! Это вспышка, мгновенное впечатление: ты меня образумила. Какая, однако, ты... Но об этом после. Я хочу сказать, что именно я чувствую к тебе, и, кажется, на этот раз не ошибаюсь. Ты мне отворила какую-то особую дверь в свое сердце - и я вижу бездну счастья в твоей дружбе. Она может окрасить всю мою бесцветную жизнь в такие кроткие и нежные тоны... Я даже, кажется, уверую в то, чего не бывает и во что все перестали верить - в дружбу между мужчиной и женщиной. Ты веришь, что такая дружба возможна, Вера?

- Почему - нет, если б такие два друга решились быть взаимно справедливы?..

- То есть - как?

- То есть уважать свободу друг друга, не стеснять взаимно один другого: только это редко, я думаю, можно исполнить. С чьей-нибудь стороны замешается корысть... кто-нибудь да покажет когти... А вы сами способны ли на такую дружбу?

- А вот увидишь: ты повелевай и посмотри, какого раба приобретешь в своем друге...

- Вот и нет справедливости: ни раба, ни повелителя не нужно. Дружба любит равенство.

- Браво, Вера! Откуда у тебя эта мудрость?

- Какое смешное слово!

- Ну, такт?

- Дух Божий веет не на одних финских болотах: повеял и на наш уголок.

- Ну, так мне теперь предстоит задача - не замечать твоей красоты, а напирать больше на дружбу? - смеясь, сказал он. - Так и быть, постараюсь...

- Да, какое бы это было счастье, - заговорила она вкрадчиво: - жить, не стесняя воли другого, не следя за другим, не допытываясь, что у него на сердце, отчего он весел, отчего печален, задумчив? Быть с ним всегда одинаково, дорожить его покоем, даже уважать его тайны...

"Она диктует мне программу, как вести себя с ней!" - подумал он.

- То есть не видать друг друга, не знать, не слыхать о существовании... - сказал он. - Это какая-то новая неслыханная дружба: такой нет, Вера, - это ты выдумала!

Он взглянул на нее, она отвечала ему странным взглядом, "русалочным", по его выражению: глаза будто стеклянные, ничего не выражающие. В них блеснул какой-то торопливый свет и исчез.

"Странно, как мне знаком этот прозрачный взгляд! - думал он. - Таков бывает у всех женщин, когда они обманывают! Она меня усыпляет... Что бы это значило? Уж в самом деле не любит ли она? У ней только и речи, чтоб "не стеснять воли". Да нет... кого здесь?.."

- О чем вы задумались? - спросила она.

- Ничего, ничего, продолжай!

- Я кончила.

- Хорошо, Вера, буду работать над собой, и если мне не удастся достигнуть того, чтоб не замечать тебя, забыть, что ты живешь в доме, так я буду притворяться...

- Зачем притворяться: вы только откажитесь, искренно, не на словах со мной, а в душе перед самим собой, от меня.

- Безжалостная!

- Убедите себя, что мой покой, мои досуги, моя комната, моя... "красота" и любовь... если она есть или будет... - это все мое и что посягнуть на то или другое - значит...

Она остановилась.

- Что?

- Посягнуть на чужую собственность или личность...

- О, о, о - вот как: то есть украсть или прибить... Ай да Вера! Да откуда у тебя такие ультраюридические понятия? Ну, а на дружбу такого строгого клейма ты не положишь? Я могу посягнуть на нее, да, это мое? Постараюсь! Дай мне недели две срока, это будет опыт: если я одолею его, я приду к тебе, как брат, друг и будем жить по твоей программе. Если же... ну, если это любовь - я тогда уеду.

Что-то опять блеснуло в ее глазах. Он взглянул но, поздно: она опустила взгляд, и когда подняла, в нем ничего не было.

- Экая сверкающая ночь! - шепнул он.

- Аминь! - сказала она, подавая ему руку. - Пойдемте к бабушке, пить чай. Вот она открыла окно, сейчас позовет...

- Одно слово, Вера: скажи, отчего ты такая?

- Какая?

- Мудрая, сосредоточенная, решительная...

- Еще, еще прибавьте! - сказала она с дрожащим от улыбки подбородком. - Что значит мудрость?

- Мудрость., это совокупность истин, добытых умом, наблюдением и опытом и приложимых к жизни... - определил Райский. - Это гармония идей с жизнью!

- Опыта у меня не было почти никакого, - сказала она задумчиво, - и добыть этих идей и истин мне неоткуда...

- Ну, так у тебя зоркий от природы глаз и мыслящий ум...

- Что ж, это позволительно иметь или, может быть, стыдно девице, неприлично...

- Откуда эти здравые идеи, этот выработанный язык? - говорил, слушая ее, Райский.

- Вы дивитесь, что на вашу бедную сестру брызнула капля деревенской мудрости! Вам бы хотелось видеть дурочку на моем месте - да? Вам досадно?..

- Ах, нет - я упиваюсь тобой. Ты сердишься, запрещаешь заикаться о красоте, но хочешь знать, как я разумею и отчего так высоко ставлю ее? Красота - и цель, и двигатель искусства, а я художник: дай же высказать раз навсегда...

- Говорите, - сказала она.

- В женской высокой, чистой красоте, - начал он с жаром, обрадовавшись, что она развязала ему язык, - есть непременно ум, в твоей, например. Глупая красота - не красота. Вглядись в тупую красавицу, всмотрись глубоко в каждую черту лица, в улыбку ее, взгляд - красота ее мало-помалу превратится в поразительное безобразие. Воображение может на минуту увлечься, но ум и чувство не удовлетворятся такой красотой: ее место в гареме. Красота, исполненная ума, - необычайная сила, она движет миром, она делает историю, строит судьбы; она явно или тайно присутствует в каждом событии. Красота и грация - это своего рода воплощение ума. От этого дура никогда не может быть красавицей, а дурная собой, но умная женщина часто блестит красотой. Красота, про которую я говорю, не материя: она не палит только зноем страстных желаний: она прежде всего будит в человеке человека, шевелит мысль, поднимает дух, оплодотворяет творческую силу гения, если сама стоит на высоте своего достоинства, не тратит лучи свои на мелочь, не грязнит чистоту...

Она остановилась задумчиво.

- Все это не ново: но истина должна повторяться Да, красота - это всеобщее счастье! - тихо, как в бреду, говорил он. - Это тоже мудрость, но созданная не людьми. Люди только ловят ее признаки, силятся творить в искусстве ее образы, и все стремятся, одни сознательно, другие слепо и грубо, к красоте, к красоте... к красоте! Она и здесь и там! - прибавил он, глядя на небо. - И как мужчина может унизить, исказить ум, упасть до грубости, до лжи, до растления, так и женщина может извратить красоту и обратить ее, как модную тряпку, на наряд, и затаскать ее... Или, употребив мудро - быть солнцем той сферы, где поставлена, влить массу добра... Это женская мудрость! Ты поймешь, Вера, что я хочу сказать, ты женщина!.. И... ужели твоя женская рука поднимется казнить за это поклонение и человека, и артиста!

- Ваш гимн красоте очень красноречив, cousin, - скала Вера, выслушав с улыбкой, - запишите его и отошлите Беловодовой. Вы говорите, что она "выше мира". Может быть, в ее красоте есть мудрость. В моей нет. Если мудрость состоит, по вашим словам, в том, чтоб с этими правилами и истинами проходить жизнь, то я...

- Что?

- Не мудрая дева! Нет - у меня нет этого елея! - произнесла она.

Что-то похожее на грусть блеснуло в глазах, которые в одно мгновение поднялись к небу и быстро потупились. Она вздрогнула и ушла торопливо домой.

- Если не мудрая, так мудреная! На нее откуда-то повеяло другим, не здешним духом!.. Да откуда же: знаю ли я? Непроницаема, как ночь! Ужели ее молодая жизнь успела уже омрачиться?.. - в страхе говорил Райский, провожая ее глазами.

Часть первая Часть третья


Впервые опубликовано: Вестник Европы. 1869. № 1-5.

Иван Александрович Гончаров (1812-1891) - русский писатель; член-корреспондент Петербургской академии наук по разряду русского языка и словесности, действительный статский советник.


На главную

Произведения И.А. Гончарова

Храмы Северо-запада России