А.А. Григорьев
Первая глава из романа «Отпетая»

На главную

Произведения А.А. Григорьева


                                  1

      О мой читатель... вы москвич прямой
      И потому, наверно, о Коломне
      Не знаете... конечно, не о той
      Я говорю, которая, как помню,
      Лежит в стране, и мне, и вам родной,
      Верст за сто от Москвы, да, впрочем, что мне
      До счета верст — и вам, конечно... Есть
      Другая — дай ей небо вечно цвесть!

                                  2

      В Коломне той вы, верно, не бывали.
      Вы в Петербург езжали по делам —
      Иль, ежели за делом приезжали,
      То, вероятно, не селились там...
      Литовский замок, впрочем, вы видали —
      Я говорю без оскорбленья вам, —
      О нет, вы не сидели в заключеньи,
      Ни — даже за долги в известном отделеньи.

                                  3

      Но, может быть, вы в северную ночь
      Болезненно-прозрачную бродили
      По городу, как я... когда невмочь
      От жару, от тоски, от страшной пыли
      Вам становилось... Вас тогда томили
      Бесцельные желанья — вы бежали прочь
      От этих зданий, вытянутых фронтом,
      От длинных улиц с тесным горизонтом.

                                  4

      Тогда, быть может, память вас влекла
      Туда, где «ночь над мирною Коломной
      Тиха отменно»; где в тиши цвела
      Параша красотой своею скромной;
      Вы вспоминали, как она была мила,
      Наивно любовавшаяся томной
      Луной, мечтавшая Бог весть о чем...
      И, думая о ней, вы думали о нем.

                                  5

      О том певце с младенческой душою,
      С божественною речью на устах,
      С венчанной лаврами кудрявой головою,
      С разумной думой мужеской в очах;
      Вы жили вновь его отрадною тоскою
      О тишине полей, о трех соснах,
      Тоской, которой даже в летах зрелых
      Страдал «погибший рано смертью смелых».

                                  6

      Иль нет — простите, я совсем забыл —
      Вы человек другого поколенья:
      Иной вожатый вас руководил
      В иные страсти, муки и волненья;
      Другой вожатый верить вас учил...
      И вы влюбились в демона сомненья,
      Вблизи Коломны Пушкина — увы! —
      С тем злобным демоном бродили вечно вы!

                                  7

      А может быть, и вовсе не бродили,
      Что даже вероятней... По ночам
      Вы спали, утром к должности ходили
      И прочее, как следует... Но вам
      Европеизм по сердцу... Выходили
      Из оперы вы часто, где певцам,
      Желая подражать приемам европейским,
      С остервенением вы хлопали злодейским.

                                  8

      Зимой, конечно, было это; нос
      Вы в шубу прятали — и не глядели
      Кругом... и гнал вас северный мороз
      Скорей — но не домой и не к постели —
      На преферанс... Но, верно, удалось,
      Когда вы на санях к Морской летели,
      Вам видеть замок с левой стороны...
      И дальше вы теперь идти со мной должны.

                                  9

      В Коломне я искать решился героини
      Для повести моей... и в том не виноват.
      В частях других, как некие твердыни,
      Все дамы неприступны... как булат
      Закалены... в китайском тверды чине...
      Я добродетели их верить очень рад —
      Им только семь в червях представить могут грезы,
      Да повесть Z... исторгнуть может слезы.

                                  10

      А героиня очень мне нужна,
      Нужнее во сто тысяч раз героя...
      Герой? герой известный — сатана...
      Рушитель вечный женского покоя,
      Единственный... Последняя жена,
      Как первая, увлечена змеею —
      Быть может... демон ей сродни
      И понял это в первые же дни...

                                  11

      По-старому над грешною землей,
      Неистощимой бездною страданий,
      Летает он, князь области мирской...
      По-старому, заклятый враг преданий,
      Он вечно к новому толкает род людской,
      Хоть старых полон сам воспоминаний.
      Всегда начало сходится с концом,
      И змей таинственным свивается кольцом.

                                  12

      Он умереть не может... Вечность, вечность
      Бесплодных мук, бессмысленных страстей
      Сознание и жажды бесконечность!..
      И муки любит старый враг людей...
      И любит он ту гордую беспечность
      Неисправляемых Адамовых детей,
      С которою они, вполне как дети,
      Кидаются в расставленные сети...

                                  13
      ............................................

                                  14

      Но что до ней, что до него?.. С зарею
      Слилась заря... и влагою облит
      Прозрачною, туманной, водяною —
      Петрополь весь усталый мирно спит;
      Спят здания, спят флаги над Невою;
      Спит, как всегда, и вековой гранит;
      Спит ночь сама... но спит она над нами
      Сном ясновидящей с открытыми очами.

                                  15

      Болезненно-прозрачные черты
      Ее лица в насильственном покое.
      То жизнь иль смерть? Тяжелые мечты
      Над ней витают... Бытие иное
      В фосфоре глаз сияет... Страшной красоты
      Полна больная... Так и над Невою
      Ночь севера заснула чутким сном...
      Беда, кто в эту ночь с бессонницей знаком!

                                  16

      Беда тебе, дитя мое больное!..
      Зачем опять сидишь ты у окна
      И этой ночи влажное, сырое
      Дыхание впиваешь?.. Ты больна,
      Дитя мое... засни, Господь с тобою...
      Твой мир заснул... и ты не спишь одна...
      Твой мир... и что тебе за дело до иного?
      Твой мир — Коломна, к празднику обнова.

                                  17

      Известный круг, балки, порою офицер
      Затянутый, самодовольно-ловкой...
      Мечтай о нем... об этом, например,
      С усами черными... займись обновкой...
      Вот твой удел; цвет глаз твоих так сер,
      Как небо Петербурга... Но головкой
      Качаешь ты, упрямица, молчишь,
      С досадой детской ножкой в пол стучишь.

                                  18

      Чего ж тебе?.. Ты точно хороша —
      Утешься... Эти серенькие глазки
      Темны, облиты влагой... в них душа
      И жажда жизни светится. Но сказки
      Пока тебе любовь и жизнь... Дыша
      Прерывисто, желанья, грезы, ласки
      Передаешь подушке ты одной...
      Ты часто резвишься, котенок бедный мой!

                                  19

      Гони же прочь бессонницу, молю я:
      Тебе вредна болезненная ночь,
      Твои уста так жаждут поцелуя,
      И грудь твоя колышется точь-в-точь,
      Как сладострастная Нева... Тоскуя,
      Ведь ты сама тоски не хочешь превозмочь.
      Засни, засни... и так уж засверкали
      Твои глаза холодным блеском стали.

                                  20

      Погибнешь ты... меж ночью и тобой
      Родство необъяснимое заметно...
      Забудь о нем... Удел прекрасен твой,
      Со временем и он блеснет тебе приветно
      В лице супруга с Анной, даже со звездой, -
      Чего тебе... Но тщетно, тщетно, тщетно!
      Погибла ты... и чей-то голос над тобой
      Звучит архангела судебною трубой.

                                  21

      Не слышишь ты, но вся природа внемлет
      Ему в забвении, как первая жена,
      И чутким сном под этот голос дремлет.
      Таинственного трепета полна,
      Тоска ее глубокая объемлет...
      Князь области воздушной, сатана,
      В сей час терзается тоскою бесконечной
      И говорит с своей ирониею вечной:

                                  1

              «Мелеет он, Адамов род,
              И чем быстрей бежит вперед,
              Тем распложается сильней,
              И с каждым шагом человек
              Дробится мельче на людей.
              Я жду давно — который век! —
              Разбить запор тюрьмы моей,
              Пробиться всюду и во всем
              Всепожирающим огнем,
              Проклятием, объявшим всех...
              ............................................

                                  2

              Был век великий, славный век,
              Когда меня лицом к лицу
              Почти увидел человек;
              Мои страдания к концу,
              Казалось, близились... Во всем
              Я разливаться начинал,
              И вместе с чернью с торжеством
              Дубов верхушки обрезал.
              Мне надоело в них сиять
              Лучами славы и борьбы,
              Хоть было жалко обрезать
              Те величавые дубы...
              Я в них страдал, я в них любил,
              И, как они же, полон был
              Презренья к мелочи людской
              И враждования с землей...
              Мне стало жаль... мне гнусен стал
              Пигмеев кровожадный пир...
              Я с чернью пьянствовать устал
              И заливать без цели мир
              Старинной кровью... Я узнал,
              Что вечный рок сильней меня,
              Что есть один еще оплот,
              Что он созданье бережет
              От разрушителя огня.

                                  3
              ............................................

                                  4

              Но близок час... огонь пробьет
              Последний, слабый свой оплот,
              И, между тем, меня печаль
              Терзает, и тебя мне жаль...
              Мне страшно грустен образ твой;
              Тебя я с бешеной хулой
              Влеку к паденью... чистота
              Твоя исчезла, и бежит
              С твоих ланит хранитель — стыд;
              Не облит влагой тихий взор —
              Холодным блеском светит он;
              Вошла ты также с небом в спор;
              Из груди также рвется стон
              Проклятий гордых на судьбу.
              Как я, отвергла ты закон,
              Как я, забыла ты мольбу,
              И скоро для обоих нас
              Пробьет покоя вечный час...

                                  22

      В таком ли точно тоне говорил
      Князь области воздушной, я наверно
      Сказать вам не могу: сатаниил —
      Поэт не нам чета, и лишь примерно
      Его любимый ритм я здесь употребил —
      Ритм Байрона — хотя, быть может, скверно.
      Не в этом дело, впрочем: смысл же слов,
      Ручаюсь головою, был таков.

                                  23

      Любил не раз он — это вам известно —
      По крайней мере, вам то Мейербер
      И Лермонтов открыли — очень лестно
      Для женщин это... надоел размер
      Страстей обыкновенных им — и тесно
      Им в узких рамках........
      ............................................
      ............................................

                                  24

      В наш век во вкусах странен Евин род;
      Не красота, тем меньше добродетель,
      Ни даже ум в соблазн его влечет:
      К уродам страсть бывает... Не один свидетель
      Тому найдется. Дьявольский расчет
      И равнодушие (в глуши ль то будет, в свете ль)
      С известной степенью цинизма — вот
      Что нынче увлекает Евин род.

                                  25

      Жуанов и Ловласов племя ныне
      Уж вывелось — героев больше нет;
      Герой теперь сдал место героине,
      И не Жуан — Жуана ныне свет
      Дивит своим презрением к святыне
      Любви и счастья, дерзостью побед...
      Змеиной гибкостью души своей и стана,
      Пантеры злостию — вперед, вперед, Жуана.

                                  26

      Вперед, Жуана... путь перед тобой
      Лежит отныне ровный и свободный...
      Иди наперекор себе самой
      В очах с презрением и дерзостью холодной,
      В страдающей груди с глубокою тоской,
      Иди в свой путь, как бездна, неисходный,
      Не знаешь ты, куда тот путь ведет, -
      Но ты пошла — что б ни было — вперед!

                                  27

      Светлеет небо... близок час рассвета,
      А всё моя красотка у окна...
      Склонившись головой, полураздета,
      Полусидит, полулежит она,
      Чего-то ждет... Но ожиданье это
      Обмануто... Она тоски полна,
      Вот-вот на глазках засверкают слезы,
      Но нет... смежает сон их... Снова грезы...

                                  28

      И девочке всё грезится о нем,
      О ком и думать запретили б строго...
      Герой ее танцклассам всем знаком,
      Играет в карты, должен очень много...
      С ним Даша часто видится тайком;
      Он проезжает этою дорогой
      В извозчичьей коляске на лихих,
      Немного пьян — но вечно мимо них.

                                  29

      Андрей Петрович... но о нем потом...
      Семнадцать лет моей шалунье было,
      Родительский ей страшно скучен дом,
      В ней сердце жизни да любви просило,
      Рвалось на волю... Вечно мать с чулком,
      Мораль с известной властию и силой;
      Столоначальник, скучный, как жених,
      Который никогда не ездит на лихих.

                                  30

      И в будущем всё то же, вечно то же,
      Всё преферанс в копейку серебром,
      Всё так на настоящее похоже —
      Так страшно глупо смотрит целый дом.
      Нет, нет, не создана она, мой Боже!
      К тому, что многим кажется добром,
      И не бывать ей верною подругой...
      Притом уже она просвещена подругой.

                                  31

      От наставлений матушки не раз,
      От этой жизни праздной и унылой
      С подругою она тайком в танцкласс
      Зимою ездила... Подруге было
      Лет двадцать... Даже не в урочный час
      Они домой являлись. Но сходило
      Всё это с рук. Умела веру дать
      В сердечной простоте всему старушка мать.

                                  32

      Жених-столоначальник глуповато
      Смотрел на всё: он был совсем готовый муж,
      Чуждался сильно всякого разврата,
      Особенно карманного, к тому ж
      Доверчивостью был он одарен богато,
      Носил в себе одну из допотопных душ
      И, несмотря на то, что родился в столице,
      Невинностью подобен был девице.

                                  33

      Поутру, вставши, пил он скверный чай,
      Смотрел в окно, погоду замечая,
      И собирался к должности, там рай
      И ад свой весь прескромно заключая.
      Но пред уходом в свой обетованный край
      Он в книжке отмечал, «что будет кушать чаю
      Такой-то у него», и книжку клал;
      Потом: «со сливками» — подумав, прибавлял.

                                  34

      Вы спросите: зачем? Уж я не знаю —
      Есть разные привычки. Так текла
      Вся жизнь его. Ему всех благ желаю —
      Но страшно ведь глупа она была
      Во все периоды: и до и после чаю...
      И Дашу бедную такая жизнь ждала,
      Когда б так называемый злой гений
      Ей не дал мук, желаний и волнений.

                                  35

      Пускай она заснула — в ней не спят
      Безумные, тревожные волненья;
      Уста полураскрытые дрожат,
      Облиты глазки влагою томленья.
      Что снится ей?.. Соблазна полные виденья
      Над нею видимо летают и кружат...
      А чей-то голос слышен из-за дали,
      Исполненный таинственной печали.

            Дитя мое! очей твоих
            Так влажно-бархатен привет...
            Не звездный свет сияет в них —
            Кометы яркий свет...

            Лукавой хитрости полна
            Улыбка детская твоя,
            И гибок стан твой, как волна...
            И вся ты как змея.

            Ты так светла, что не звездам
            Спокойным вечно так сиять;
            Ты так гибка, что разгадать
            В тебе легко сестру змеям.

            Дитя мое! так много их
            По тверди неба голубой
            Светил рассыпано благих, —
            О, будь кометой роковой!

            И дольний мир — ваш мир земной —
            Богат стадами душ простых...
            В нем много добрых, мало злых, —
            О, будь же, будь змеей!

                                  36

      Тот голос был ли внятен ей?.. Она
      Едва ль могла понять слова такие
      Мудреные, хоть и весьма простые.
      Прочла она в свой век Карамзина
      Две повести, да две Марлинского другие
      («Фрегат «Надежда»», помнится, была
      Одна из них). Отборно объясняться
      Привыкла потому — я должен вам признаться.

                                  37

      Но странно, что ее тревожил сон
      Не Гремин с пламенной душою и с усами...
      Ее герой усами не снабжен —
      Он, вероятно, сталкивался с вами,
      Читатель мой, быть может, часто. Он
      Играет, я сказал; со многими домами
      Знаком поэтому; ни дурен, ни хорош
      Собой особенно — на всех людей похож.

                                  38

      Чиновник он — и жить не мог иначе,
      Москвич — но с Петербургом ужился,
      Привык зимой к театру, летом к даче,
      Хоть молод, но серьезно занялся
      Устройством дел карманных и тем паче
      Служебных: рано он за ум взялся,
      Как истый петербуржец. Был ласкаем
      Почтенными людьми и всеми уважаем.

                                  39

      Играл же он, во-первых, потому,
      Что этим путь в дома чиновнической знати
      Открыл себе свободный — хоть в палате
      Служил какой-то... а притом ему,
      Как, верно, русскому не одному,
      Разгул по сердцу был — а здесь и кстати.
      Играл он ловко, нараспашку жил
      И репутацию с тем вместе заслужил.

                                  40

      На женщин он смотрел с полупрезреньем,
      От добродетельных чиновниц прочь
      Бежал всегда... Искать любви терпеньем
      Ему казалось глупо и невмочь,
      В чем был он прав... Свободным наслажденьям
      Любил он посвящать гораздо лучше ночь.
      Он был герой, и даже очень пылкой,
      В танцклассе и с друзьями за бутылкой.

                                  41

      И там-то Даша встретилася с ним.
      Он был хорош, особенно вполпьяна;
      В минуту эту мог он быть любим;
      Разочарован был, казалось, очень рано,
      И, дорожа мгновением одним,
      Безумствовал. Чем не герой романа,
      Особенно когда другого нет?
      Ведь было ей всего семнадцать лет.

                                  42

      Он дерзостью какой-то начал с нею.
      Она краснела, хоть не поняла...
      Переглянувшись с менторшей своею,
      Ему на польку руку подала
      И улыбнулася ему, злодею...
      Потом уж с ним шампанское пила
      И глупости девчонка лепетала,
      Хоть вся, как лист, от страха трепетала.

                                  43

      А стоил ли он трепета любви? —
      Другой вопрос... Не в этом, впрочем, дело,
      Он был любим... Увы! в твоей крови,
      Дитя мое, страсть бешено кипела,
      Рвалась наружу... а глаза твои
      Сияли слишком ярко, хоть несмело,
      Стыдливо опускались... ты была в огне...
      Пусть судит свет — судить тебя не мне!

                                  44

      А свет свершит свой строго-неизбежный
      И, может быть, свой справедливый суд,
      И над твоей головкою мятежной,
      Быть может, многие теперь произнесут
      Свой приговор бесстрастный и безгрешный;
      Быть может, камень многие возьмут,
      И в том сама виновна ты, конечно...
      Ты жизни предалась безумно и беспечно.

                                  45

      А впрочем, что ж? Да разве ты одна
      Осуждена толпой безгрешной и бесстрастной
      За то, что ты, как женщина, страстна?
      Утешься — и не в этом твой ужасный
      Удел, дитя мое... Иное ты должна
      Узнать еще... Покамест, сладострастно
      Раскинувшись... ты грезам предана...

                                  46

      Но вот она проснулась... С Офицерской
      Коляска мчится... точно, это он,
      Кому от матушки иного нет, как «мерзкой»,
      Названия... Завоеватель дерзкой,
      Он, как всегда, разгулен и хмелен...
      Его немножко клонит даже сон...
      Но, тем не менее, зевая, он выходит
      Из экипажа — и к окну подходит.

                                  47

      Зевая — правду вам, читатель мой,
      Я говорить обязан, — да-с, зевая,
      «Здорово!» он сказал ей... На такой
      Привет что отвечать, почти не зная,
      Она «здорово!» с странною тоской
      Сказала также... Он, не замечая,
      С ней начал говорить о том, как он играл
      И как на рысака пари держал.

                                  48

      И Даша молча слушала... И в очи
      Ему смотрела робко... чуть дыша...
      При тусклом свете петербургской ночи
      Она была так чудно хороша...
      Собой владеть ей не ставало мочи,
      Из груди вон просилась в ней душа;
      Болезненно и сладостно тоскуя...
      Уста ее просили поцелуя...

                                  49

      И вот в окошко свесилась она
      И обвила его прозрачными руками,
      И, трепета безумного полна,
      К его устам прижалася устами...
      И в полусонных глазках так видна
      Вся страсть ее была... что, небесами
      Клянусь, я отдал бы прохладу светлых струй,
      Как некогда поэт, за этот поцелуй.

                                  50

      О поцелуй!., тебя давно не пели
      Поэты наши... Злобой и тоской
      Железные стихи их нам звенели —
      Но стих давно уж не звучал тобой...
      На Божий мир так сумрачно глядели
      Избранники, нам данные судьбой,
      И Лермонтов и Гоголь... так уныло,
      Так без тебя нам пусто в мире было!

                                  51

      Мы знали все — я первый, каюсь, знал
      Безумство влажного вакханок поцелуя...
      И за него я душу отдавал,
      Когда она, болезненно тоскуя,
      Томилась жаждой... Но иной люблю я,
      Иной я поцелуй теперь припоминал...
      То первый поцелуй, упругий, острый, жгучий,
      Как молния, прорезавшая тучи.

                                  52

      Как молния, по телу он бежит
      Струею сладкого, тревожного томленья...
      Как детский сон, он быстро пролетит —
      Похищенный украдкой... Но волненья,
      Оставленного им, — ничто не заменит,
      Но рад бы каждый, хоть ценой спасенья...
      Так робко, нежно, девственно опять
      Тот поцелуй с упругих уст сорвать.

                                  53

      О Ромео и Юлия! Вы были
      Так молоды, так чисты: целый мир
      Вы в поцелуе первом позабыли...
      За что же вас и люди, и Шекспир,
      Насмешник старый, злобно так сгубили
      За этот поцелуй?.. Безжалостный вампир
      Был автор ваш... наполнил вас любовью,
      Чтобы вкусней упиться вашей кровью.

                                  54

      О Ромео и Юлия!.. Не раз
      Ночь, ночь Италии, я вижу пред собою,
      Лимонов запах слышу, вижу вас
      Под тенью их стыдливою четою,
      С ресницами опущенными глаз,
      Увлажненных безумной, молодою,
      На всё готовой страстью... Божий мир
      Благословлял вас... дьявол был Шекспир!

                                  55

      Вот поцелуй куда красотки нашей
      Завел меня... Что делать? виноват,
      И каюсь в том: быть может, слишком Дашей
      Я занимаюсь... Но часы летят,
      И веет утром... Тот, кто полной чашей
      Любви блаженство пьет, едва ли утру рад...
      Его наивно Даша проклинала, —
      Со мною, с вами это же бывало.

                                  56

      Андрей Петрович был, напротив, рад
      Успокоению от жизненных волнений;
      Любил он крепко стеганый халат
      И сладкий сон без всяких сновидений...
      Они простились... Сел он — быстро мчат
      Его лихие кони... и мгновений
      Любви не жаль ему... Но думал он о чем
      Дорогою — узнаете потом.

                                  57

      Она же долго вдаль с тоской глядела,
      Потом окно закрыла и легла,
      Всё думала, и хоть заснуть хотела,
      Но и заснуть бедняжка не могла...
      Уж солнце встало... Ложками гремела
      Старушка мать и к ней потом вошла,
      Неся с собой свой кофе неизбежный
      Да вечную мораль родительницы нежной.

                                  58

      И снова день, бесплодно-глупый день
      С уборкою того, что убирать не надо,
      И с вечной пустотой, которой лень
      И праздность жизни прикрывать так рада
      Была старушка... Вновь ночную тень
      Зовет моя красотка... Хуже ада
      Такая жизнь... со сплетнями, с чулком,
      И с кофеем, и с глупым женихом.


              <1847>


Роман в стихах не был завершен Ап. Григорьевым.
Впервые опубликовано: Московский городской листок. 1847. № 163.

Аполлон Александрович Григорьев (1822-1864) - литературный и театральный критик, поэт, переводчик, мемуарист.



На главную

Произведения А.А. Григорьева

Храмы Северо-запада России