А.А. Григорьев
Вверх по Волге
Дневник без начала и без конца
Поэма

На главную

Произведения А.А. Григорьева




      (Из «Одиссеи о последнем романтике»)

      1

      Без сожаления к тебе,
      Без сожаления к себе
      Я разорвал союз несчастный...
      Но, Боже, если бы могла
      Понять ты только, чем была
      Ты для моей природы страстной!..

      Увы! мне стыдно, может быть,
      Что мог я так тебя любить!..
      Ведь ты меня не понимала!
      И не хотела понимать,
      Быть может, не могла понять,
      Хоть так умно подчас молчала.

      Жизнь не была тебе борьба...
      Уездной барышни судьба
      Тебя опутала с рожденья...
      Тщеславно-пошлые мечты
      Забыть была не в силах ты
      В самих порывах увлеченья...

      Не прихоть, не любовь, не страсть
      Заставили впервые пасть
      Тебя, несчастное созданье...
      То злость была на жребий свой
      Да мишурой и суетой
      Безумное очарованье.

      Я не виню тебя... Еще б
      Я чей-то медный лоб
      Винил, что ловко он и смело
      Пустить и блеск, и деньги мог,
      И даже опиума сок
      В такое «миленькое» дело...

      Старо всё это на земли...
      Но помнишь ты, как привели
      Тебя ко мне?.. Такой тоскою
      Была полна ты, и к тебе,
      Несчастной, купленной рабе,
      Столь тяготившейся судьбою.

      Больную жалость сразу я
      Почуял — и душа твоя
      Ту жалость сразу оценила;
      И страстью первой за нее,
      За жалость ту, дитя мое,
      Меня ты крепко полюбила.

      Постой... рыданья давят грудь,
      Дай мне очнуться и вздохнуть,
      Чтоб передать любви той повесть.
      О! пусть не я тебя сгубил,—
      Но, если б я кого убил,
      Меня бы так не грызла совесть.

      Один я в городе чужом
      Сижу теперь перед окном,
      Смотрю на небо: нет ответа!
      Владыко Боже! дай ответ!
      Скажи мне: прав я был иль нет?
      Покоя дай мне, мира, света!

      Убийцу Каина едва ль
      Могла столь адская печаль
      Терзать. Душа болит и ноет...
      Вина, вина! Оно одно,
      Лиэя древний дар — вино,
      Волненья сердца успокоит.

      2

      Я не был в городе твоем,
      Но, по твоим рассказам, в нем
      Я жил как будто годы, годы...
      Его черт три года искал,
      И раз зимою подъезжал,
      Да струсил снежной непогоды,
      Два раза плюнул и бежал.

      Мне видится домишко бедный
      На косогоре; профиль бледный
      И тонкий матери твоей.
      О! как она тебя любила,
      Как баловала, как рядила,
      И как хотелось, бедной, ей,
      Чтоб ты как барышня ходила.

      Отец суров был и угрюм,
      Да пил запоем. Дан был ум
      Ему большой, и желчи много
      В нем было. Горе испытав,
      На жизнь невольно осерчав,
      Едва ль он даже верил в Бога
      (В тебя его вселился нрав)

      Смотрел он с злобою печальной —
      Предвидя в будущности дальной
      Твоей и горе, и нужду,—
      Как мать девчонку баловала,
      И как в ней суетность питала,
      И как ребенку ж на беду
      В нем с детства куклу развивала.

      И был он прав, но слишком крут;
      В нем неудачи, тяжкий труд
      Да жизнь учительская съели
      Все соки лучшие. Умен,
      Учен, однако в знаньи он
      Ни проку не видал, ни цели...
      Он даже часто раздражен

      Бывал умом твоим пытливым,
      Уже тогда самолюбивым,
      Но знанья жаждавшим. Увы!
      Безумец! Он и не предвидел,
      Что он спасенье ненавидел
      Твоей горячей головы,—
      И в просвещенья зло лишь видел.

      Работы мозг лишил он твой...
      Ведь если б, друг несчастный мой,
      Ты смододу чему училась,
      Ты жизнь бы шире понимать
      Могла, умела б не скучать,
      С кухаркой пошло б не бранилась.
      На светских женщин бы не злилась.

      Ты поздно встретилась со мной.
      Хоть ты была чиста душой,
      Но ум твой полон был разврата.
      Тебе хотелось бы блистать
      Да «по-французскому» болтать —
      Ты погибала без возврата,
      А я мечтал тебя спасать.

      Вновь тяжко мне. Воспоминанья
      Встают, и лютые терзанья
      Мне сушат мозг и давят грудь.
      О! нет лютейшего мученья,
      Как видеть, что, кому спасенья
      Желаешь, осужден тонуть,
      И нет надежды избавленья!

      Пойду-ка я в публичней сад:
      Им славится Самара-град...
      Вот Волга-мать передо мною
      Катит широкие струи,
      И думы ширятся мои,
      И над великою рекою
      Свежею, крепну я душою,

      Зачем я в сторону взглянул?
      Передо мною промелькнул
      Довольно милой «самарянки»
      Прозрачный облик... Боже мой!
      Он мне напомнил образ твой
      Каким-то профилем цыганки,
      Какой-то грустной красотой.

      И вновь изменчивые глазки,
      Вновь кошки гибкость, кошки ласки.
      Скользящей тени поступь вновь
      Передо мной... Творец! нет мочи!
      Безумной страсти нашей ночи
      Вновь ум мутят, волнуют кровь...
      Опять и ревность, и любовь!

      Другой... еще другой... Проклятья!
      Тебя сожмут в свои объятья...
      Ты, знаю, будешь холодна...
      Но им отдашься всё же, всё же!
      Продашь себя, отдашься... Боже!
      Скорей забвенья, вновь вина...
      И завтра, послезавтра тоже!

      3

      Писал недавно мне один
      Достопочтенный господин
      И моралист весьма суровый,
      Что «так и так, дескать, ты в грязь
      Упал: плотская эта связь,
      И в ней моральной нет основы».
      О старый друг, наставник мой
      И в деле мысли вождь прямой,
      Светильник истины великий,
      Ты страсти знал по одному
      Лишь слуху, а кто жил — тому
      Подразделенья ваши дики.

      Да! было время... Я иной
      Любил любовью, образ той
      В моей «Venezia la bella»
      Похоронен; была чиста.
      Как небо, страсть, и песня та —
      Молитва: Ave Maria stella!

      Чтоб снова миг хоть пережить
      Той чистой страсти, чтоб вкусить
      И счастья мук, и муки счастья,
      Без сожаленья б отдал я
      Остаток бедный бытия
      И все соблазны сладострастья.

      А отчего?.. Так развилось
      Во мне сомненье, что вопрос
      Приходит в ум: не оттого ли,
      Что не была моей она?..
      Что в той любви лишь призрак сна
      Все были радости и боли?

      Как хорошо я тосковал,
      Как мой далекий идеал
      Меня тревожно-сладко мучил!
      Как раны я любил дразнить,
      Как я любил тогда любить,
      Как славно «псом тогда я скучил»!

      Далекий, светлый призрак мой?
      Плотско́ю мыслью ни одной
      В душе моей не оскорбленный!
      Нет, никогда тебя у ног
      Другой я позабыть не мог,
      В тебя всегда, везде влюбленный.

      Но то Любовь, а это страсть!
      Плотская ль, нет ли — только власть
      Она взяла и над душою.
      Чиста она иль не чиста,
      Но без нее так жизнь пуста,
      Так сердце мучится тоскою.

      Вот Нижний под моим окном
      В великолепии немом
      В своих садах зеленых тонет;
      Ночь так светла и так тиха,
      Что есть для самого греха
      Успокоение... А стонет

      Всё так же сердце... Если б ты
      Одна, мой ангел чистоты,
      В больной душе моей царила...
      В нее сошла бы благодать.
      Ее теперь природа-мать
      Радушно бы благословила.

      Да не одна ты... вот беда!
      От угрызений и стыда
      Я скрежещу порой зубами...
      Ты всё передо мной светла,
      Но прожитая жизнь легла
      Глубокой бездной между нами.

      И Нижний-город предо мной
      Напрасно в красоте немой
      В своих садах зеленых тонет...
      Напрасно ты, ночная тишь,
      Душе забвение сулишь...
      Душа болит, и сердце стонет.

      Былого призраки встают,
      Воспоминания грызут
      Иль вновь огнем терзают жгучим.
      Сырых Полюстрова ночей,
      Лобзаний страстных и речей
      Воспоминаньями я мучим.
      Вина, вина! Хоть яд оно,
      Лиэя древний дар — вино!..

      4

      А что же делать? На борьбу
      Я вызвал вновь свою судьбу,
      За клад заветный убеждений
      Меня опять насильно влек
      В свой пеной брызжущий поток
      Мой неотвязный, злобный гений.

      Ты помнишь ли, как мы с тобой
      Въезжали в город тот степной?
      Я думал: вот приют покоя;
      Здесь буду жить да поживать,
      Пожалуй даже... прозябать,
      Не корча из себя героя.

      Лишь жить бы честно... Бог ты мой!
      Какой ребенок я смешной,
      Идеалист сорокалетний!—
      Жить честно там, где всяк живет,
      Неся усердно всякий гнет,
      Купаясь в луже хамских сплетней.

      В Аркадию собравшись раз
      (Гласит нам басенный рассказ),
      Волк старый взял с собою зубы...
      И я в Аркадию хамов
      Взял, не бояся лая псов,
      Язык свой вольный, нрав свой грубый.

      По хамству скоро гвалт пошел,
      Что «дикий» человек пришел
      Не спать, а честно делать дело...
      Ну, я, хоть вовсе не герой,
      А человек весьма простой,
      В борьбу рванулся с ними смело.

      Большая смелость тут была
      Нужна... Коли б тут смерть ждала!
      А то ведь пошлые мученья,
      Рутины ковы мелочной,
      Интриги зависти смешной...
      В конце же всех концов лишенья.

      Ну! ты могла ль бы перенесть
      Всё, что худого только есть
      На свете?., всё, что хуже смерти—
      Нужду, скопленье мелких бед,
      Долги докучные? О нет!
      Вы в этом, друг мой, мне поверьте...

      На жертвы ты способна... да!
      Тебя я знаю, друг! Когда
      Скакала ты зимой холодной
      В бурнусе легком, чтоб опять
      С безумцем старым жизнь связать,
      То был порыв—и благородный!

      Иль за бесценок продала
      Когда ты всё, что добыла
      Моя башка работой трудной,—
      Чтоб только вместе быть со мной,
      То был опять порыв святой,
      Хотя безумно-безрассудный...

      Но пить по капле жизни яд,
      Но вынесть мелочностей ад
      Без жалоб, хныканья, упреков
      Ты, даже искренно любя,
      Была не в силах... От тебя
      Видал немало я уроков.

      Я обмануть тебя хотел
      Иною страстью... и успел!
      Ты легкомысленно-ревнива...
      Да сил-то где ж мне было взять,
      Чтоб к цели новой вновь скакать?
      Я — конь избитый, хоть ретивый!

      Ты мне мешала... Не бедна
      На свете голова одна,—
      Бедна, коль есть при ней другая...
      Один стоял я без оков
      И не пугался глупых псов,
      Ни визга дикого, ни лая.

      И мне случалось (не шутя
      Скажу тебе, мое дитя)
      Не раз питаться коркой хлеба,
      Порою кров себе искать
      И даже раз заночевать
      Под чистым, ясным кровом неба...

      Зато же я и устоял,
      Зато же идолом я стал
      Для молодого поколенья...
      И всё оно прощало мне:
      И трату сил, и что в вине
      Ищу нередко я забвенья.

      И в тесной конуре моей
      Высокие случались встречи,
      Свободные лилися речи
      Готовых честно жить людей...
      О молодое поколенье!

      На Волге, матери святой,
      Тебе привет, благословенье
      На благородное служенье
      Шлет старый друг, наставник твой.

      Я устоял, я перемог,
      Я победил... Но, знает Бог,
      Какой тяжелою ценою
      Победа куплена... Увы!
      Для убеждений головы
      Я сердцем жертвовал — тобою!

      Немая ночь, и всё кругом
      Почиет благодатным сном,
      А мне не дремлется, не спится,
      Страшна мне ночи тишина:
      Я слышу шорох твой... Вина!
      И до бесчувствия напиться!

      5

      Зачем, несчастное дитя,
      Ты не слегка и не шутя,
      А искренно меня любила.
      Ведь я не требовал любви.
      Одно волнение в крови
      Во мне сначала говорило.

      С Полиной, помнишь, до тебя
      Я жил; любя иль не любя,
      Но по душе... Обоим было
      Нам хорошо. Я знать, ей-ей,
      И не хотел, кого дарила
      Дешевой ласкою своей
      Она — и с кем по дням кутила.

      Во-первых, всех не перечесть...
      Потом, не всё ль равно?.. Но есть
      На свете дурни. И влюбился
      Один в Полину; был он глуп,
      Как говорят, по самый пуп,
      Он ревновал, страдал, бесился
      И, кажется, на ней женился.

      Я сам, как честный человек,
      Ей говорил, что целый век
      Кутить без устали нельзя же,
      Что нужен маленький расчет,
      Что скоро молодость пройдет,
      Что замужем свободней даже...

      И мы расстались. Нам была
      Разлука та не тяжела;
      Хотя по-своему любила
      Она меня, и верю я...
      Ведь любит борова свинья,
      Ведь жизнь во все любовь вложила.

      А я же был тогда влюблен...
      Ах! это был премилый сон:
      Я был влюблен слегка, немножко...
      Болезненно-прозрачный цвет
      Лица, в глазах фосфора свет,
      Воздушный стан, испанки ножка,
      Движений гибкость... Словом: кошка
      Вполне, как ты же, может быть...
      Мне было сладко так любить
      Без цели, чувством баловаться,
      С больной по вечерам сидеть,
      То проповедовать, то петь,
      То увлекать, то увлекаться...
      Но я боялся заиграться...

      Всецело жил в душе моей
      Воздушный призрак лучших дней:
      Молился я моей святыне
      И клад свой бережно хранил
      И чувствовал, что свет светил
      Мне издали в моей пустыне...
      Увы! тот свет померкнул ныне.

      Плут Алексей Арсентьев, мой
      Личарда верный, нумерной
      Хозяин, как-то «предоставил»
      Тебя мне. Как он скоро мог
      Обделать дело — знает Бог
      Да он. Купцом московским славил
      Меня он, сказывала ты...
      А впрочем — Бог ему прости!

      И впрямь, как купчик, в эту пору
      Я жил... Я деньгами сорил,
      Как миллионщик, и — кутил
      Без устали и без зазору...
      Я «безобразие» любил
      С младых ногтей. Покаюсь в этом
      Пожалуй, перед целым светом...
      Какой-то странник вечный я...
      Меня оседлость не прельщает,
      Меня минута увлекает...
      Ну, хоть минута, да моя!

      А там... а там суди, владыко!
      Я знаю сам, что это дико,
      Что это к ужасам ведет...
      Но переспорить ли природу?
      Я в жизни верю лишь в свободу,
      Неведом вовсе мне расчет...
      Я вечно, не спросяся броду,
      Как омежной кидался в воду,

      Но честно я тебе сказал
      И кто, и что я... Я желал,
      Чтоб ты не увлекалась очень
      Ни положением моим,
      Ни особливо мной самим...
      Я знал, что в жизни я не прочен.
      Зачем же делать вред другим?

      Но ты, во фразы и восторги
      Безумно диких наших оргий,
      Ты верила... Ты увлеклась
      И мной, и юными друзьями,
      И прочной становилась связь
      Между тобой и всеми нами.
      Меня притом же дернул черт
      Быть очень деликатным. Горд
      Я по натуре; не могу я,
      Хоть это гнусно, может быть,
      По следствиям,— переварить
      По принужденью поцелуя.
      И сам увлечься, и увлечь
      Всегда, как юноша, хочу я...
      А мало ль, право, в жизни встреч,
      В которых лучше, может статься,
      Не увлекать, не увлекаться...
      В них семя мук, безумства, зла,
      Быть может, в будущем таится:
      За них расплата тяжела,
      От них морщины вдоль чела
      Ложатся, волос серебрится...
      Но продолжаю... Уж не раз
      Видал я, что, в какой бы час
      Ни воротился я,— горела
      Всё свечка в комнатке твоей.
      Горда ты, но однажды с ней
      Ты выглянуть не утерпела
      Из полузамкнутых дверей.

      Я помню: раз друзья кутили
      И буйны головы сложили
      Повалкой в комнате моей..;
      Едва всем места доставало,
      А всё меня раздумье брало,
      Не спать ли ночь, идти ли к ней?

      Я подошел почти смущенный
      К дверям. С лукаво-затаенной,
      Но видной радостью меня
      Ты встретила. Задул свечу я...
      Слились мы в долгом поцелуе,
      Не нужно было нам огня.

      А как-то раз я воротился
      Мертвецки — и тотчас свалился,
      Иль сложен был на свой диван
      Алешкой верным. Просыпаюсь...
      Что это? сплю иль ошибаюсь?
      Что это? правда иль обман?

      Сама пришла — и, головою
      Склонившись, опершись рукою
      На кресла... дремлет или спит...
      И так грустна, и так прекрасна...
      В тот миг мне стало слишком ясно,
      Что полюбила и молчит.

      Я разбудил тебя лобзаньем,
      И с нервно-страстным содроганьем
      Тогда прижалась ты ко мне.
      Не помню, что мы говорили,
      Но мы любили, мы любили
      Друг друга оба — и вполне!..

      О старый, мудрый мой учитель,
      О ты, мой книжный разделитель
      Между моральным и плотским!..
      Ведь ты не знал таких мгновений?
      Так как же — будь ты хоть и гений —
      Даешь названье смело им?

      Ведь это не вопрос норманской,
      Не древность азбуки славянской,
      Не княжеских усобиц ряд...
      В живой крови скальпель потонет,
      Живая жизнь под ним застонет,
      А хартии твои молчат,
      Неловко ль, ловко ль кто их тронет

      А тут вот видишь: голова
      Горит, безумные слова
      Готовы с уст опять срываться...
      Ну, вот себя я перемог,
      Я с ней расстался — но у ног
      Теперь готов ее валяться...
      Какой в анализе тут прок?

      Эх! Душно мне... Пойду опять я
      На Волгу... Там «бурлаки-братья
      Под лямкой песню запоют»...
      Но тихо... песен их не слышно,
      Лишь величаво, вольно, пышно
      Струи багряные текут.
      Что в них, в струях, скажи мне, дышит?
      Что лоно моря так колышет?
      Я море видел: убежден,
      Что есть у синего у моря
      Волненья страсти, счастья, горя,
      Хвалебный гимн, глубокий стон...

      Привыкли плоть делить мы с духом...
      Но тот, кто слышит чутким ухом
      Природы пульс... будь жизнью чист
      И непорочен он пред Богом,
      А все же, взявши в смысле строгом,
      И он частенько пантеист,
      И пантеист весьма во многом.

      6

      А впрочем, виноват я сам...
      Зачем я волю дал мечтам
      И чувству разнуздал свободу?.
      Ну, что бы можно, то и брал...
      А я бесился, ревновал
      И страсти сам прибавил ходу.

      Ты помнишь ночь... безумный крик
      И драку пьяную... (Я дик
      Порою.) Друг с подбитым глазом
      Из битвы вышел, но со мной
      Покойник — истинный герой —
      Успел он сладить как-то разом:
      Он был силен, хоть ростом мал —
      Легко три пуда поднимал.

      Очнулся я... Она лежала
      Больная, бледная... страдала
      От мук душевных... Оскорбил
      Ее я страшно, но понятно
      Ей было то, что я любил...
      Ей стало больно и приятно...
      Ведь без любви же ревновать,
      Хоть и напрасно,— что за стать?

      О, как безумствовали оба
      Мы в эту ночь... Сменилась злоба
      В душе — меня так создал Бог —
      Безумством страсти без сознанья,
      И жгли тебя мои лобзанья
      Всю, всю от головы до ног...
      С тобой—хоть умирать мы будем—
      Мы ночи той не позабудем.

      Ведь ты со мной, с одним со мной,
      Мой друг несчастный и больной,
      Восторги страсти узнавала,—
      Ведь вся ты отдавалась мне,
      И в лихорадочном огне
      Порой, как кошка, ты визжала.

      Да! вся ты, вся мне отдалась,
      И жизнь, как лава, понеслась
      Для нас с той ночи! Доверяясь
      Вполне, любя, шаля, шутя,
      Впервые, бедное дитя,
      Свободной страсти отдаваясь,
      Резвясь, как кошка, и ласкаясь,
      Как кошка... чудо как была
      Ты благородна и мила!

      Прочь, прочь ты, коршун Прометея,
      Прочь, злая память... Не жалея,
      Сосешь ты сердце, рвешь ты грудь...
      И каторжник, и тот ведь знает
      Успокоенье... Затихает
      В нем ад, и может он заснуть.

      А я Манфреда мукой адской,
      Своею памятью дурацкой
      Наказан... Иль совсем до дна,
      До самой горечи остатка,
      Жизнь выпил я?.. Но лихорадка
      Меня трясет... Вина, вина!
      Эх! жить порою больно, гадко!

      7

      У гроба Минина стоял
      В подземном склепе я... Мерцал
      Лишь тусклый свет лампад. Но было
      Во тьме и тишине немой
      Не страшно мне. В душе больной
      Заря рассветная всходила.

      Презренье к мукам мелочным
      Я вдруг почувствовал своим —
      И тем презреньем очищался,
      Я крепнул духом, сердцем рос...
      Молитве, благодати слез
      Я весь восторженно отдался.

      Хотелось снова у судьбы
      Просить и жизни, и борьбы,
      И помыслов, и дел высоких...
      Хотелось, хоть на склоне дней,
      Из узких выбравшись стезей,
      Идти путем стезей широких.

      А ты... Казалось мне в тот миг,
      Что тайну мук твоих постиг
      Я глубоко, что о душе я
      Твоей лишь, в праздной пустоте
      Погрязшей, в жалкой суете,
      Скорблю, как друг, как брат жалею...

      Скорблю, жалею, плачу... Да —
      О том скорблю, что никогда
      Тебе из праха не подняться,
      О том жалею, что, любя,
      Я часто презирал себя,
      Что должно было нам расстаться.

      Да! что тебе ни суждено —
      Нам не сойтись... Так решено
      Душою. Пусть воспоминаний
      Змея мне сердце иссосет —
      К борьбе и жизни рвусь вперед
      Я смело, не боясь страданий!

      Страданья ниже те меня...
      Я чувствую, еще огня
      Есть у души в запасе много...
      Пускай я сам его гасил,
      Еще я жив, коль сохранил
      Я жажду жизни, жажду Бога!

      8

      Дождь ливмя льет... Так холодна
      Ночь на реке и так темна,
      Дрожь до костей меня пробрала.
      Но я... я рад... Как Лир, готов
      Звать на себя я и ветров,
      И бури злобу — лишь бы спала
      Змея-тоска и не сосала.

      Меня знобит, а пароход
      Всё словно медленней идет,
      И в плащ я кутаюсь напрасно.
      Но пусть я дрогну, пусть промок
      Насквозь я — позабыть я мог
      О ней, о ней, моей несчастной.

      Надолго ль? Ветер позатих...
      Опять я жертва дум своих.
      О, неотвязное мученье!
      Коробит горе душу вновь,
      И горе это — не любовь,
      А хуже, хуже: сожаленье!

      И снова памяти моей
      Из многих горестных ночей
      Одна, ужасная, предстала...
      Одна некрасовская ночь,
      Без дров, без хлеба... Ну, точь-в-точь
      Как та, какую создавала

      Поэта скорбная душа,
      Тоской и злобою дыша...
      Ребенка в бедной колыбели
      Больные стоны моего
      И бедной матери его
      Глухие вопли на постели.

      Всю ночь, убитый и немой,
      Я просидел... Когда ж с зарей
      Ушел я... что-то забелело,
      Как нитки, в бороде моей:
      Два волоса внезапно в ней
      В ту ночь клятую поседело.

      Дня за два, за три заезжал
      Друг старый... Словом донимал
      Меня он спьяну очень строгим;
      О долге жизни говорил
      Да связь беспутную бранил.
      Коря меня житьем убогим,
      Позором общим — словом, многим...

      Он помощи не предлагал...
      А я—ни слова не сказал.
      Меня те речи уязвили.
      Через неделю до чертей
      С ним, с старым другом лучших дней,
      Мы на Крестовском два дня пили —
      Нас в часть за буйство посадили.

      Помочь — дешевле, может быть,
      Ему бы стало... Но спросить
      Он позабыл или, имея
      В виду высокую мораль,
      И не хотел... «Хоть, мол, и жаль,
      А уж дойму его, злодея!»

      Ну вот, премудрые друзья,
      Что ж? вы довольны? счастлив я?
      Не дай вам Бог таких терзаний!
      Вот я благоразумен стал,
      Союз несчастный разорвал
      И ваших жду рукоплесканий.

      Эх! мне не жаль моей семьи...
      Меня все ближние мои
      Так равнодушно продавали...
      Но вас, мне вас глубоко жаль!
      В душе безвыходна печаль
      По нашей дружбе... Крепче стали
      Она казалась — вы сломали.

      А всё б хотелось, чтоб из вас
      Хоть кто-нибудь в предсмертный час
      Мою хладеющую руку
      Пришел по-старому пожать
      И слово мира мне сказать
      На эту долгую разлуку,
      Чтоб тихо старый друг угас...
      Придет ли кто-нибудь из вас?

      Но нет! вы лучше остудите
      Порывы сердца; помяните
      Меня одним... Коль вам ее
      Придется встретить падшей, бедной,
      Худой, больной, разбитой, бледной,
      Во имя грешное мое
      Подайте ей хоть грош вы медный.
      Монета мелкая, но всё ж
      Ведь это ценность, это—грош.

      Однако знобко... Сердца боли
      Как будто стихли... Водки, что ли?
      ........................................................
      ........................................................

              <1862>


Впервые опубликовано: Русский мир. 1862. № 41. С. 750–754; № 42. С. 767–770

Аполлон Александрович Григорьев (1822—1864) — литературный и театральный критик, поэт, переводчик, мемуарист.


На главную

Произведения А.А. Григорьева

Храмы Северо-запада России