В.В. Маяковский
Два не совсем обычных случая

На главную

Произведения В.В. Маяковского





      Ежедневно
      как вол жуя,
      стараясь за строчки драть,—
      я
      не стану писать про Поволжье:
      про это —
      страшно врать.
      Но я голодал,
      и тысяч лучше я
      знаю проклятое слово — «голодные!».
      Вот два,
      не совсем обычные, случая,
      на ненависть к голоду самые годные.

      Первый.—
      Кто из петербуржцев
      забудет 18-й год?!
      Над дохлым лошадьем вороны кружатся.
      Лошадь за лошадью падает на лед.
      Заколачиваются улицы ровные.
      Хвостом виляя, на перекрестках
      собаки дрессированные
      просили милостыню, визжа и лая.
      Газетам писать не хватало духу —
      но это ж передавалось изустно:
      старик
      удушил
      жену-старуху
      и ел частями.
      Злился — невкусно.
      Слухи такие
      и мрущим от голода,
      и сытым сумели глотки свесть.
      Из каждой поры огромного города
      росло ненасытное желание есть.
      От слухов и голода двигаясь еле,
      раз
      сам я,
      с голодной тоской,
      остановился у витрины Эйлерса —
      цветочный магазин на углу Морской.
      Малы — аж не видно! —цветочные точки,
      нули ж у цен
      необъятны длиною!
      По булке, должно быть, в любом лепесточке.

      И вдруг, смотрю,
      меж витриной и мною —
      фигурка человечья.
      Идет и валится.
      У фигурки конская голова.
      Идет.
      И в собственные ноздри
      пальцы
      воткнула.
      Три или два.
      Глаза открытые мухи обсели,
      а сбоку
      жила из шеи торчала.
      Из жилы
      капли по улицам сеялись
      и стыли черно, кровенея сначала.
      Смотрел и смотрел на ползущую тень я,
      дрожа от сознанья невыносимого,
      что полуживотное это —
      виденье! —
      что это
      людей вымирающих символ.
      От этого ужаса я — на попятный.
      Ищу машинально чернеющий след.
      И к туше лошажьей приплелся по пятнам.
      Где ж голова?
      Головы и нет!
      А возле
      с каплями крови присохлой,
      блестел вершок перочинного ножичка —
      должно быть,
      тот
      работал над дохлой
      и толстую шею кромсал понемножечко.
      Я понял: не символ,
      стихом позолоченный,
      людская
      реальная тень прошагала.
      Быть может,
      завтра вот так же точно
      я здесь заработаю, скалясь шакалом.

      Второй.—
      Из мелочи выросло в это.
      Май стоял.
      Позапрошлое лето.
      Весною ширишь ноздри и рот,
      ловя бульваров дыханье липовое.
      Я голодал,
      и с другими
      в черед
      встал у бывшей кофейни Филиппова я.
      Лет пять, должно быть, не был там,
      а память шепчет еле:
      «Тогда
      в кафе
      журчал фонтан
      и плавали форели».
      Вздуваемый памятью рос аппетит;
      какой ни на есть,
      но по крайней мере —
      обед.
      Как медленно время летит!
      И вот
      я втиснут в кафейные двери.
      Сидели
      с селедкой во рту и в посуде,
      в селедке рубахи,
      и воздух в селедке.
      На черта ж весна,
      если с улиц
      люди
      от лип
      сюда влипают все-таки!
      Едят,
      дрожа от голода голого,
      вдыхают радостью душище едкий,
      а нищие молят:
      подайте головы.
      Дерясь, получают селедок объедки.

      Кто б вспомнил народа российского имя,
      когда б не бросали хребты им в горсточки?!
      Народ бы российский
      сегодня же вымер,
      когда б не нашлось у селедки косточки.
      От мысли от этой
      сквозь грызшихся кучку,
      громя кулаком по ораве зверьей,
      пробился,
      схватился,
      дернул за ручку —
      и выбег,
      селедкой обмазан —
      об двери.

      Не знаю,
      душа пропахла,
      рубаха ли,
      какими водами дух этот смою?
      Полгода
      звезды селедкою пахли,
      лучи рассыпая гнилой чешуею.
      Пускай,
      полусытый,
      доволен я нынче:
      так, может, и кончусь, голод не видя,—
      к нему я
      ненависть в сердце вынянчил,
      превыше всего его ненавидя.
      Подальше прочую чушь забрось,
      когда человека голодом сводит.
      Хлеб! —
      вот это земная ось:
      на ней вертеться и нам и свободе.
      Пусть бабы баранки на Трубной нижут,
      и ситный лари Смоленского ломит,—
      я день и ночь Поволжье вижу,
      солому жующее, лежа в соломе.

      Трубите ж о голоде в уши Европе!
      Делитесь и те, у кого немного!
      Крестьяне,
      ройте пашен окопы!

      Стреляйте в него
      мешками налога!
      Гоните стихом!
      Тесните пьесой!
      Вперед врачей целебных взводы!
      Давите его дымовою завесой!
      В атаку, фабрики!
      В ногу, заводы!
      А если
      воплю голодных не внемлешь,—
      чужды чужие голод и жажда вам,—
      он
      завтра
      нагрянет на наши земли ж
      и встанет здесь
      за спиною у каждого!

              1921


Впервые опубликовано: Однодневная газета «На помощь!» (изд. «Известия ВЦИК» в пользу голодающих Поволжья). М. 1921. 29 августа.

Владимир Владимирович Маяковский (1893—1930) — российский и советский поэт-футурист, драматург, дизайнер, редактор журналов «ЛЕФ» («Левый Фронт»), «Новый ЛЕФ» и «РЕФ».


На главную

Произведения В.В. Маяковского

Храмы Северо-запада России